-- В какую палату?
-- Наверх, во вторую, заразную... Тиф или скарлатина. Да температуру смерить надо.
Служитель взял в охапку мальчугана и понес его в ванну. А сестра милосердия пошла в цейхгауз[98] за больничной одеждою.
С больного смыли грязь, надели на него чистое белье и понесли в палату заразных, где только что освободилась одна из коек.
Палата No 2 состояла из большой и высокой комнаты в пять окон по одной стене. Вдоль двух стен ее тянулись ряды симметрично расставленных кроватей с больными. Возвышавшиеся над изголовьями шесты с черными дощечками и "скорбными листами"[99] придавали всей палате вид кладбища... Освещалась палата слабо: высоко под потолком висела лампа, затянутая наглухо абажуром из цветной материи. Абажур пропускал голубовато-матовый свет, мягкий, нежный, как небесная синева, и палата утопала в прозрачно-голубоватой дымке...
Лампа слабо и медленно покачивалась, -- и эта дымка дрожала и колыхалась, как легкий туман над озером в тихий летний вечер...
В огромные окна палаты смотрела темная ночь. Огоньки отдаленного города мигали там, как звездочки, и не было видно, где горизонт темных небес отделяется от поверхности земли... Там открывалось беспредельное пространство мрака, в котором плавали огоньки-звездочки...
Когда Митька очнулся и раскрыл глаза, он испугался. Его сердце застучало сильно и часто, и крик ужаса замер на раскрытых губах. Незнакомая странная обстановка и фантастическое освещение палаты говорили Митьке о чем-то невероятном, необъяснимом, сверхъестественном. Митька лежал на спине и смотрел вперед... Потолок, стены, окна -- все это, задернутое голубоватым туманом, сливалось в одно безграничное море эфира, и Митька не мог отличить, где -- верх, где -- низ, где -- конец и где -- начало... Он только резко обособлял себя, свое "я" от всего окружающего: он чувствовал, что есть только он и что-то другое, непонятное, неразрешимое...
Митька почувствовал вдруг потребность себя потрогать, "попробовать"; коснулся головы, провел ручонкой по груди, в которой колотилось напуганное сердечко. Потом он осмотрел ближайшую окрестность... Все странно и непонятно... В головах мягко и холодно. Голова на подушке, а вместе с головой лежит еще что-то сырое, холодное, хрустящее... Это "что-то" так приятно холодит горячую голову, словно дует на нее ветерком...
Зачем это "что-то" лежит, и кто его положил сюда? Да и откуда взялась подушки? И рубаха белая, чистая... У Митьки нет такой рубахи... Когда он надел ее, и кто ему ее дал?.. И лежать так удобно, мягко, покойно... Хорошо! Все лежал бы так, всегда-всегда... И никогда не вставал бы... Не хочется шевелить ногами и перевертываться... Какие длинные ноги-то!.. Тянутся, тянутся... А были маленькие... Но что же это тяжелое? Давит и мешает... Это одеяло синее-синее... шершавое... Кто же накрыл его одеялом?.. Хорошо!.. И глухому дедушке, верно, тоже хорошо: и у него подушка, и рубаха чистая, и одеяло, и это холодное, что лежит на подушке и дует свежим, прохладным ветерком... Но где же он, глухой дедушка?