-- Хм! -- произнес тот и покачал своей соломенной шляпой.
-- У нас честные прогуливаются, а таким не дозволено -- вот что!
-- Ах вы, честные! Черт с вами! -- громко, со смехом, сказала Клара и, поднявшись с места, распустила зонтик, подобрала шумящие юбки и быстрой походкой направилась к выходу.
Николай шел позади, наблюдая, куда пойдет Клара. Убедившись, что она вышла из сада, Николай вернулся спокойный, удовлетворенный, с улыбочкой под усами.
* * *
От берега дальнего озера тянулись и уходили вглубь холмы, поросшие орешником, ельником, березами и местами образовывали красивые ущелья, по песчаному дну которых, прыгая через камни и коряги, бежали к озеру говорливые ручьи. Место это носило название Чертовой рощи. Почти у самого берега поднимался из опоясывающей его зелени двухэтажный дом-ресторан с легкими галереями и замысловатыми балкончиками по фасаду; широкая лестница, перила которой всегда были украшены гирляндами из ореховых ветвей, вела на обширную веранду. В кустах орешника, вокруг дома, прятались от любопытных глаз беседочки, столики и лавочки; позади дома имелась обширная усыпанная песком площадь, где были расположены: открытая сцена, тир, кегельбан, кухня и другие постройки. Летом Чертова роща служила любимым местом загородных прогулок и увеселений для всех горожан, потому что удовлетворяла всевозможным вкусам публики: кто хотел погулять в уединении, мог найти его вдали от ресторана, в овражках, ущельях, в большой шумливой березовой роще; кто хотел провести время хотя и на лоне природы, но с некоторыми культурными удобствами, посидеть в обществе, маленько выпить, закусить, но все это -- чинно, благородно, по-семейному, -- тот мог приехать пораньше и пораньше уехать; а кто искал веселого кутежа и разгула, тот мог приехать позднее и до рассвета не уезжать, а в крайнем случае даже и ночевать здесь, в так называемом "отдельном кабинете"... Соответственно этим вкусам, и публика на пароходиках, поддерживающих сообщение Чертовой рощи с городом, была разная, смотря по времени: утром и после обеда ехали порядочные люди, с женами, с семьями, такие благообразные, степенные и корректные, а ближе к ночи -- тоже порядочные люди, но уже без жен и без детей. В это же время туда ехали и женщины, подобные Кларе, и часто порок и добродетель еще на пароходике примирялись, подавая друг другу руки...
Выйдя из ботанического сада с затаенным оскорблением на душе, Клара села на пароходик и отправилась в Чертову рощу. Там -- свободно, никто не посмеет сказать "уходи", потому что всякому она может ответить на это: "если не нравится, то уходи сам".
Время было послеобеденное, а потому на пароходике была по преимуществу добродетельная публика. Клара вела себя здесь с полной непринужденностью, не желая скрывать, что она -- нечестная, и бравируя тем, что она шокирует своим присутствием всех этих нарядных дам и девушек, вокруг которых толпятся мужчины, всех этих добродетельных и чадолюбивых матерей, чувствующих себя так хорошо и спокойно под нежным заботливым покровительством мужей и отцов. Среди мужчин Клара опять встретила несколько знакомых лиц и теперь смотрела на них пристально и насмешливо, возбуждая этим нервное беспокойство в женщинах. Благочестивые физиономии этих знакомых мужчин пробуждали в Кларе желание встать, подойти к ним, назвать их по имени и протянуть свою руку... "Вот был бы скандал!" -- думала Клара и, рисуя в своей фантазии глупое положение добродетельных мужчин, начинала смеяться, громко, задорно, откидываясь на спинку дивана. Все как-то притихли и старались смотреть на воду или на землю, словно боялись чем-нибудь привлечь к себе внимание этой неприличной женщины, для которой, конечно, нет ничего святого... И все были очень рады, когда пароходик пристал к Чертовой роще, и торопливо вышли на берег и разбрелись по кустам, чтобы поскорее избавиться от шокирующего соседства... Клара все это видела и отлично понимала, но это ее нисколько не волновало, а только подмывало еще более бравировать... Было около пяти часов вечера, когда пароходик пристал к Чертовой роще, и ресторан работал еще слабо. От всех этих добродетельных и семейных компаний, всегда скуповатых и умеренных, было мало поживы и хозяину, и лакеям: берут по одной порции на двоих, чай и сахар обыкновенно привозят с собой и требуют только посуду и очень много кипятку, долго рассматривают карточку кушаний, закусок и вин и, в конце концов, выбирают то, что всего дешевле стоит, сидят по часу за одной бутылкой пива, норовя прочитать все газеты, и склонны не давать лакеям на чай, полагая, что те получают жалованье, и потому нечего их баловать и развращать "чаями"... Впрочем, большинство даже не пользуется рестораном, а только бродит по веранде, топчет коврики и рассматривает цены и объявления...
И теперь здесь было сонно и тихо. Жидко говорили, жидко стучали посудой и как-то вяло звонили "человека"; оркестрион заводили редко, оркестр молчал, не стучал кегельбан, и открытая сцена оставалась завешанной занавесью, на которой зияли дыры, проделанные артистами для рассматривания публики. Лакеи с салфетками в опущенных руках там и сям торчали в бездействии и порой по-ребячески шалили друг с другом, скучая от нечего делать; отдельные кабинеты второго этажа почти все были пусты и растворены, и лишь в двух-трех из них огромнейшие семьи почтенных лиц города кушали с говором, смехом, детским криком и звоном ножей и тарелок...
Зато по кусточкам звучало мелодичное женское "ау!" и в листве мелькали цветные платья и зонтики, в березовой роще бродили задумчиво девы и юноши, а подальше, в овражках, густо заросших орешником, прятались счастливые парочки, и там раздавался шепот, хихиканье и поцелуи.