-- Краски, ваше превосходительство, очень сгущенные, мрачные...
-- Что такое? Громче!..
Платон Алексеич еще раз повторил про краски и потом слушал. Рука, которая держала около уха резонатор, тряслась, опять поскакали на носу капли пота, и во всем лице был ужас и трепет. И, должно быть, Платон Алексеич слышал в резонаторе очень неприятные для себя слова, потому что, когда все кончилось, то он едва добрел до кресла и опустился в изнеможении, точно поднял сейчас только непосильную тяжесть и надорвался... Он закрыл глаза и долго сидел неподвижно; только рука, которая держала резонатор, продолжала вздрагивать, и мускул около правого глаза все подергивался судорогой...
Потом он пил воду, но ощущение надорванности и какой-то тревоги во всем организме не исчезало, и сердце работало с перебоями... Должно быть, вид у Платона Алексеича был очень скверный, потому что, когда к нему в кабинет вошел младший советник, то он сейчас же подумал о том, что Платон Алексеич долго не проживет, и что скоро откроется, наконец, вакансия... Платон Алексеич не мог оставаться в правлении и уехал домой на извозчике. В этот день он не обедал, -- совсем не было аппетита, -- и вечером, когда мальчик принес из типографии оттиски, везде написал неровным почерком "разрешается" и лег в постель.
-- Скверно что-то, Глашенька! Нехорошо... -- сказал он.
В телефон то и дело звонили, и это всегда так пугало Платона Алексеича, что тревога во всем организме поднималась и приливала горячей волной к сердцу, и он приподнимался на постели и смотрел и прислушивался. И все ему казалось, что там в резонаторе телефона, звучит сердитый голос: "почему вы не пропустили?" или "как это вы пропускаете?"... Едва Платон Алексеич впадал в забытье, как ему казалось, что к его уху кто-то приложил резонатор, или что над ним наклоняется господин, "заведующий иностранными делами", с которым на днях у них были личные объяснения, -- и злобным шепотом говорит, что он последний раз спрашивает, будет ли Платон Алексеич допускать Францию?.. Даже кум Платона Алексеича, заведующий городского ассенизацией, не оставлял его в покое: и он мерещился Платону Алексеичу с искаженным лицом и кричал: "Это личности! У меня обоз в образцовом порядке, а вы чуть не в каждом нумере позволяете издевательства? Я буду жаловаться".
Потом что-то такое произошло там, в организме, непонятное... Что-то оборвалось и что-то билось и дрожало. И когда Платон Алексеич хотел взять со столика, рядом с постелью, стакан воды, -- то рука не повиновалась, и у него явилось такое ощущение, словно это не рука, а какой-то посторонний предмет
-- Глашенька! -- крикнул Платон Алексеич и не узнал своего голоса, потому что он прозвучал как-то сипло и очень тихо... Жена была в дальних покоях, но на зов Платона Алексеича пришла, с мячом в руках, Ниночка и звонким голосом спросила:
-- Что, папочка? Маму позвать тебе?
И когда вошла Глафира Ивановна, то Платон Алексеич плакал и не хотел ей сказать, что у него не действует рука и не действует нога, и что один глаз не видит...