-- Fui, fuisti, fuit... -- произнес он, остановивши взор на раскрытой латинской грамматике, -- вот тебе и fuit!.. Эх, Колюшка! Думал тебя на ноги поставить, в люди вывести, да -- нет, жила коротка, не вытягивается...
Недавно директор вызывал Якова Ивановича в гимназию и говорил, что ученику неудобно ходить в совершенно худых, как у нищего, башмаках, причём удивлялся, зачем отдают в гимназию своих детей те родители, которые не имеют достаточных средств к этому.
-- Теперь лезут в гимназию даже те, кому уездного училища вполне достаточно...
-- Так-то так, ваше превосходительство, да ведь каждому родителю хочется получше жизнь детям своим устроить, человеком сделать, -- сконфуженно воз-разил Яков Иванович.
-- Э, батенька! Теперь ремесленники живут лучше нас, людей образованных... Вон мой портной, например. Да вы никогда не узнали б, что это -- портной. Одет лучше нас с вами, в золотых очках, держит себя корректно... Будь у меня дети, я никогда бы не отдал их в гимназию...
-- Шутить изволите, -- виновато улыбаясь, сказал Яков Иванович; но директор сделал серьезное лицо.
-- Мне, батенька, не до шуток. Так вот-с: панталончики надо сыну новые, г. Козырев, и ботинки тоже... Иначе неудобно ему являться сюда, -- серьезно сказал он, пристально вглядываясь в нос Якова Ивановича. Потом слегка кивнул ему головой и, повернувшись, заговорил с проходившим мимо надзирателем.
Все это припоминалось теперь Якову Ивановичу. Остановившись около сундука, на котором, поджав ножки, спал под женским салопом мальчик с востреньким носиком, с таким желтым личиком, напоминавшим какую-то птичку, Яков Иванович печально покачал головой и сказал:
-- Теперь, брат, мы с тобой пропали!.. Куда уж нам, Николай Яковлевич, с суконным рылом в калачный ряд?..
Яков Иванович утер кулаком остановившиеся в его пьяных глазах слезы...