-- Если бы Яков Иванович умер над бумагами, его не пожалели бы... Право! Его стали бы ругать, почему умер не дома, потому -- хлопоты...
Сегодня Яков Иванович потерпел полное поражение в генеральной битве, которую он дал обществу в борьбе за свое чиновничье существование: Яков Иванович держал при местной классической гимназии экзамен на право получить первый чин и... не выдержал...
Если бы кто-нибудь знал, что значило в жизни Якова Ивановича это поражение!..
О, это было для него своего рода Ватерлоо!..
Будь Яков Иванович помоложе, он, конечно, попытался бы еще раз пойти на приступ и в штыки взять так необходимый ему чин коллежского регистратора. Но теперь это было невозможно. Сразу погибло все: многолетнее корпение по ночам и по праздникам над всеми этими Иловайскими, Малиниными, "Европами, Азиями, Африками и Америками", погибли, вырываемые чуть не изо рта, кровные гроши, которые пошли на наем подготовлявшего Якова Ивановича к экзаменам семинариста, а главное, одним взмахом и окончательно разбита уже и без того тухнущая энергия сорокалетнего вечно сражавшегося с нуждой человека, и поставлен крест над последними надеждами и планами выбиться...
Без чина нельзя выйти из рядов канцелярских служителей и попасть в настоящие штатные чиновники с определенным окладом и с некоторыми перспективами в будущем... Теперь -- мертвая точка, выше которой никогда не подняться Якову Ивановичу, теперь постоянная оценка работы "по трудам и заслугам", как это полагается по отношению канцелярских служителей.
"По трудам и заслугам"... Казалось бы, что такая оценка труда -- наисправедливейшая, не оставляющая желать ничего лучшего... К сожалению, это не так... Спросите Якова Ивановича, он вам расскажет, сколько обиды и безвыходности скрывается в этом "по трудам и заслугам"...
-- Это означает, что больше 30 рублей не получишь, хоть все жилы свои вытяни, хоть просиди весь месяц, не вставая со стула; а меньше получить всегда можешь, потому что все зависит от секретаря: скажет, что никаких трудов и заслуг в этом месяце не было -- и баста.
Яков Иванович мечтал выбиться. В тех случаях, когда, просидев всю ночь напролет, он являлся утром в палату, бледный, испитой, с опухшими красными глазами, и подавал четко и красиво переписанное представление в Петербург на двенадцати листах, -- секретарь говорил ему, возвращаясь из кабинета начальника, что тот очень доволен, и что если бы Яков Иванович имел чин, то его можно было бы "двинуть"...
-- Я предался наукам уже третий год... Буду стараться выдержать экзамен на чин, -- смущенно произносил умиленный Яков Иванович и, поощренный туманным обещанием "двинуть", старался еще более зарекомендовать себя со стороны беспримерной усидчивости, терпения и выносливости. На лице Якова Ивановича застывало выражение готовности и исполнительности, вся фигура его свидетельствовала о безропотной покорности судьбе и всякому выше его поставленному человеку. Тогда казалось, что этот человек, с сизым носом и с испитым лицом, создан исключительно для исполнения одних только приказаний и живет на свете как-то механически, без участия каких-либо духовных сил. Яков Иванович сидел и писал, писал как чернильный perpetuum mobile... Секретарь распекал его за неграмотность, -- Яков Иванович молчал и не позволял себе возражать даже в тех случаях, когда секретарь был неправ: изучая к экзамену грамматику, Яков Иванович иногда мог поспорить в этом деле с секретарем; но зачем? Бог с ними! Если начальство хочет писать слово "вышеуказанное" отдельно, вот так: "выше-указанное", -- надо исполнять "у всякого начальника своя грамматика; когда секретарем был Ефим Николаевич, они приказывали писать "указанное выше", думал Яков Иванович и переписывал помаранную бумагу сызнова. Яков Иванович был воплощенная покорность и смирение.