Только по двадцатым числам месяцев, выпивши по случаю получки жалованья водки больше обыкновенного, Яков Иванович позволял себе ворчать и браниться, и то лишь дома, в своей семье, у самовара... Со дна души Якова Ивановича поднималась тогда досада на весь мир, и он начинал жаловаться и ругать каторгой жизнь и критиковать свое начальство.
-- Яков Иванович, -- ворчал он, -- все стерпит. Нечего его жалеть. Гни его в дугу, плюй ему в морду! Разве Яков Иванович человек? Скотина! Пишущая скотина... Ей-Богу! И все вы, -- говорил он членам семьи, -- скоты: жрать ваше дело и больше ничего... Мое дело -- писать, ваше дело -- жрать... да!
Но на другой день утром Яков Иванович уже был тише воды, ниже травы. Выпив живой воды, -- так называл Яков Иванович воду с примесью нашатырного спирта, -- он шел, как ни в чем не бывало, на службу, и никто бы не сказал, что вчера только этот человек позволял критиковать действия начальства.
-- Надо быть болваном, чтобы не понять такой простой вещи, -- резонерствовал секретарь по поводу какого-нибудь промаха со стороны Якова Ивановича.
Яков Иванович слышал, но молчал. Он только ниже нагибался к столу, почти ложился на бумагу и еще усерднее скрипел пером.
-- Подай-ка еще огурчик!
-- Слушаю, Яков Иванович!..
Яков Иванович уже кончал полубутылку. Склонившись над рюмкой водки, он в сотый раз переживал ужас своего поражения, припоминал мельчайшие подробности этого несчастья и терзал себя упреками...
Известно, что стран света -- четыре, а он, дурак, сказал: пять...
-- А сколько частей света? -- спрашивают.