-- Молчать! -- закричал секретарь, раздражение которого перешло, наконец, границы всякого терпения.
-- Этакого закона нет. А есть такая статья, по которой кричать на чиновников, хотя и не имеющих чина, возбраняется... Позвольте III-й том, я вам отыщу эту статью...
На мгновение стало так тихо, необычно тихо, словно даже сами стены палаты замерли от испуга, услыхав эти чрезмерно смелые для тридцатирублёвого чиновника слова. Сослуживцы Якова Ивановича от избытка страха, любопытства и удивления, казалось, совсем перестали дышать... О, в их сердцах горела теперь самая преступная радость!.. Одни радовались, просто, редкостному скандалу, который даст неиссякаемый источник чиновничьим пересудам и сплетням, а другие, такие же забитые, такие же безличные чернильные perpetuum mobile, каким был до сих пор Яков Иванович, торжествовали по иной причине: вот и нашелся, наконец, человек, который прямо и громко высказал то, что наболело у всех этих perpetuum mobile на душе, и что таилось и пряталось от начальства под страхом за кусок хлеба... В глазах этого сорта людей Яков Иванович был героем, и из среды этих именно людей, когда секретарь пошел жаловаться, послышалось боязливое восклицание шёпотом: "молодец, Яша!"
Яков Иванович чувствовал на себе взоры сослуживцев, слышал это "молодец, Яша!" и почерпал в сем дальнейшее мужество и стойкость.
-- Да что тут? Молчал, молчал, да и будет! Всему бывает конец. Я, братцы, не могу, не могу больше. Горько мне, братцы, и обидно... За человека, братцы, обидно!..
Гитарист Иванов соскочил с места и, подойдя к Якову Ивановичу, начал убеждать его наплевать и уйти домой спать.
-- Я не боюсь, -- заявил Яков Иванович: -- кричать на себя никому не позволю... Что он, в самом деде? Поломался над человеком и довольно. Надо честь знать.
-- Г. Козырев! К управляющему!
-- Ну, так что же? И пойду! Не испугался.
Яков Иванович решительно двинулся в кабинет.