-- Уйду! Сам уйду... Ах вы... Калигулы! -- растворив дверь кабинета и обернувшись назад, громко и со смехом сказал Яков Иванович, и вышел...
* * *
Прошла неделя. Яков Иванович "остепенился" и сделался опять смиреннейшим в мире существом, неспособным обидеть даже мухи... С покорностью выслушивал он теперь жестокие упреки жены, совестился сестрицы и только вздыхал и кряхтел, избегая всяких объяснений. Ему было стыдно смотреть в глаза окружающим, и он по целым часам просиживал у дальнего окна, рассматривая гравюры "Крестного Календаря" и с тревогой и болью прислушиваясь к стонам и жалобам Марьи Петровны на нужду и на то, что "последние гроши пропиваются в то время, когда Коле запретили ходить в гимназию до тех пор, пока не будут сшиты новые брючки и башмаки".
На службе Яков Иванович еще не был.
-- Не доставало только, чтобы выгнали! -- роптала жена. -- Да как и не выгнать? -- думала она вслух и так громко, чтобы эти думы слышал Яков Иванович: -- целую неделю носа в палату не показывает... Я... я бы такого чиновника на порог не пустила...
Этого именно и боялся Яков Иванович. Смутно припоминая свой последний визит в палату и объяснения с управляющим, Яков Иванович только глубже вздыхал и внимательнее рассматривал картинки "Крестного Календаря".
Была суббота. Яков Иванович пошел ко всенощной в Ивановский монастырь. Стоя в притворе, в полусумраке неосвещенных сводов и колонн, у самой стенки, Яков Иванович усердно молился в этом уединении, располагающем к покаянному настроению. Здесь Яков Иванович чувствовал себя таким ничтожным и маленьким, и все земное казалось ему таким же. Прислушиваясь к грустному, монотонному пению псалмов монахами, Яков Иванович думал о том, что все -- суета сует, и что все мы, люди, умрем со всеми нашими печалями и радостями... Крепко прижимал он сложенные в крест пальцы к холодному лбу, поднимал глаза под самый купол и потом сокрушенно склонял голову.
И на сердце Якова Ивановича опускалось спокойствие, он забывал о том, что дома нет ни чаю, ни сахару, и что Коле не на что купить новых брючек; в сердце его тихо разгоралась искра спасительной надежды на Бога и на то, что Он спасет и помилует...
Когда народ, толкаясь, выходил из храма и Яков Иванович медленно плыл в волне православных христиан к выходным дверям паперти, кто-то сказал ему в самое ухо:
-- Калигула! Здорово, брат!