-- Вы все перепутали. И потом: не Калугила, а Ка-ли-гу-ла! Надо еще подучиться, а потом приходите, -- сказали Якову Ивановичу.
-- Господа! мне уже сорок первый год от роду... Семья! -- простонал Яков Иванович, готовый расплакаться, как школьник.
-- Нельзя. До свиданья.
Припоминая теперь все это, Яков Иванович бранил себя и экзаменаторов, особенно того из них, который, как заметил Яков Иванович, пристально смотрел на его нос.
-- Эх, Яков Иванович! Башка твоя, как решето: ничего не держится, -- шептал он по своему адресу, а затем обращался к экзаменаторам:
-- Разве вы, господа, не видите, что человек кушать хочет? Какой вам убыток, если меня в чин произведут? Никому никакого вреда, одна польза бедному семейству... Да и зачем мне знать всех королей?.. А на нос мой смотреть нечего, молодой чело-век! Поживи с мое, так, может быть, и твой нос будет не лучше... Эх, Яков Иванович, выпей-ка! Чёрт с ними!
И Яков Иванович выпивал. Когда вся водка была выпита, он встал и несколько неровным, хотя решительным шагом, пошел вон из "Плевны", бросив на ходу хозяину заведения:
-- Запиши, Егор Васильевич!
На душе Якова Ивановича стало немного получше, а потому и внешний вид его изменился в ту же сторону: блин фуражки не лез на глаза, а загибался к затылку, козырек не скрывал не только глаз, но и лба, перерезанного, как большая дорога -- колеями -- глубокими морщинами, пальто было распахнуто и трепетало полами...
На службе хуже кия иссох я, -- ну, хоть брось!