Ваня притихъ. Онъ не вѣрилъ ни тетѣ, ни кухаркѣ. Съ тревогой въ сердцѣ, съ испуганными глазами, прислушивался онъ, стоя то у двери въ кухню, то у дверей въ мамину комнату. Въ кухнѣ говорятъ, что мама не доживетъ до Пасхи, а что дѣлается въ маминой комнатѣ,-- нельзя узнать... Очень тихо тамъ. Тикаютъ часики, иногда кто-то ходитъ на цыпочкахъ, брякаетъ пузырькомъ, иногда точно кто-то вздохнетъ. Не слыхать маминаго голоса, а тетя говоритъ шопотомъ... Хоть бы услыхать маминъ голосъ!.. Милая мамочка! Какъ онъ соскучился по милой мамочкѣ!
-- Богъ ее наказываетъ... за дѣтей-то!.. Старшій-то извергъ былъ, да и этотъ тоже: маленькій, а чисто разбойникъ! Ванька-то! Народила идоловъ...
-- Ты меня не смѣешь Ванькой называть!
-- А ты что тутъ, у дверей, болтаешься? Подслушиваешь?
Ваня отходилъ отъ двери и тихо брелъ по темному коридорчику къ маминой комнатѣ. Что это? Мама стонетъ? Да!.. Ваня прижимался щекой къ закрытой двери и слушалъ, какъ стонетъ мама. И каждый стонъ ея отзывался у него въ сердцѣ, прыгали съ рѣсницы слезинки и онъ плаксиво шепталъ:
-- Мамочка, не стони! Мамочка, не стони!
Однажды тетя отворила дверь и ушибла Ваню.
-- Ахъ, Ваня! Зачѣмъ ты...
-- Мамочка! Милая моя мамочка! Я хочу къ тебѣ!
-- Иди, мой милый!..-- чуть слышно отвѣтила мама. Тетя взяла Ваню за руку и они вошли. Какая стала мама! Худенькая... Непохожа стала на маму... Ваня цѣловалъ маму, а самъ испуганными глазами смотрѣлъ на ея лицо, на бѣлыя потрескавшіяся губы, на вострый носъ и прилипшія къ вискамъ пряди сѣдыхъ волосъ... Руки съ длинными длинными пальцами лежали на груди, поверхъ одѣяла, а глаза, большіе и темные, ввалились и смотрятъ, словно чужіе, не мамочкины глаза... Мама улыбнулась и закрыла глаза, а слезинки покатились у ней, одна за другой... Одна слезинка долго держалась на сѣдомъ волоскѣ и потомъ пропала...