Когда Николай шелъ въ полицію, мать стояла у калитки и крестила спину сына. "Помоги тебѣ Богъ!" -- шептала она.
На соборной площади стоялъ старый, выкрашенный охрою домъ, надъ крышей котораго высилась несуразная каланча, увѣнчанная похожимъ на ухватъ шпилемъ; на широкомъ крыльцѣ этого дома всегда сидѣли мужики въ лаптяхъ и бабы въ платочкахъ, и позы этихъ людей напоминали о безконечномъ терпѣніи. Когда Николай увидалъ этотъ унылый домъ,-- ему вспомнился "крестный", вспомнились всѣ монологи отца и вздохи и жалостливые взгляды матери, и вся тоска одиночества снова встала передъ юношей и, казалось, уперлась въ этотъ старый желтый домъ, къ которому со всѣхъ сторонъ бѣжали по лужку тропинки, и который казался Николаю какимъ-то роковымъ домомъ изъ страшной прочитанной когда-то въ дѣтствѣ сказки... Когда Николай входилъ на крыльцо, сидѣвшіе здѣсь крестьяне, изъ почтенія къ свѣтлымъ пуговицамъ студенческой тужурки, встали, мужики сняли шапки, а бабы начали кивать головами, послышался плачъ грудного ребенка и заунывный припѣвъ: "а-а-а!" кто-то прошепталъ "о Господи, милостивый!" и въ этомъ шопотѣ была цѣлая бездна тоски и смиренія... Въ широкихъ полутемныхъ сѣняхъ пахло плѣсенью и мышами; здѣсь на полу сидѣли бабы, а около бабъ вертѣлся будочникъ, молодцовато крутилъ усъ и шутилъ съ молодухами... Николай спросилъ, чего ждетъ весь этотъ народъ, и нѣсколько голосовъ, мужскихъ и женскихъ, съ тоской и мольбой отвѣтили ему:
-- Свидѣтели мы, родимый! свидѣтели!
И въ этихъ торопливыхъ отвѣтахъ явно зазвучала надежда: быть можетъ, этотъ господинъ со свѣтлыми пуговицами можетъ что-нибудь сдѣлать для томящихся свидѣтелей.
Николай прошелъ наверхъ. Въ передней стоялъ будочникъ, который спросилъ: "кого надо"? Пришлось ждать въ пріемной для чистой публики. Николай сидѣлъ на желтомъ липовомъ диванѣ и прислушивался къ голосамъ жизни желтаго дома: доносился скрипъ перьевъ, изрѣдка слышались шаги на цыпочкахъ, перешоптываніе, шелестъ бумаги,-- и все это вызывало потяготу, позѣвоту и сонливость... Николаю казалось, что жизнь изъ его тѣла постепенно уходить, тускнѣетъ мысль, исчезаетъ способность говорить и двигаться, и что съ нимъ совершается сказочное превращеніе въ какой-нибудь неодушевленный предметъ...
-- Войдите!
Николай раскрылъ глаза: будочникъ трогалъ его за рукавъ и махалъ рукой на дверь, куда слѣдовало идти. Николай всталъ, но не сразу опомнился: въ головѣ гудѣлъ какой-то звонъ, одна нога одеревенѣла и отказывалась повиноваться...
-- Отсидѣли ножку-то!-- шопотомъ сказалъ будочникъ и еще разъ показалъ на дверь. Николай вошелъ въ большую сѣрую комнату съ нѣсколькими столами, за которыми сидѣли сѣрые люди и писали. Одинъ столъ былъ лучше другихъ, и человѣкъ за этимъ столомъ чувствовалъ себя непринужденнѣе, чѣмъ всѣ другіе. Очевидно, это и есть секретарь.
-- Вы секретарь?
-- Я! -- съ гордостью подтвердилъ этотъ человѣкъ.-- Пожалуйте! Прошу присѣсть... Вы -- сынокъ Степана Никифоровича?