— Ваня! Разбуди поди Палашку: пусть самовар поставит, а я вам яишенку сделаю… Какую ты, Гриша, бороду отрастил! Вот уж никогда бы не узнала…
— А у меня водочка осталась, к радостному случаю…
— Водки мы, дядя, не пьем.
— Давайте я самовар-от поставлю! Чего людей ночью беспокоить. И так уж извинения просим, что вас потревожили… — пропела Лариса, охорашивая темные волосы в толстых косах, расползавшихся под платком.
— Сам я поставлю, — говорит Иван Степанович, тыча самовар к печке.
Хозяева хлопотали с ужином, ахали, охали, бросали множество бессвязных вопросов и незаметно поглядывали на усевшихся у стола гостей. Иван Степанович удивлялся и редкому неразгаданному еще случаю этого брака, и необычайной красоте молодой женщины, а тетю Машу, помимо этого, осаждали вопросы: повенчаны ли они, и где их уложить спать? Если сразу водворить в главном доме, не рассердилась бы тетя Аня, которую, конечно, очень огорчит этот странный брак с женщиной, которая, хотя и красива, но ни говорить, ни держаться не умеет и от которой, как от коровника, несет деревней.
— Ну, а давно вы поженились? — нащупывала между делом тетя Маша.
— А мы с Григорьем Николаичем убегом… Я ведь не церковная…
Тетя Маша притворилась, что не слышала этого признания, а Григорий пояснил:
— Из сектантской семьи она, Лариса… Не православная.