Тетя Маша запнулась за стул и с ласковой шутливостью опять пощупала:
— А сам-то ты… раньше толстовской веры придерживался, а теперь?
— Наш же он, духоборец![256] — ответила Лариса, а Григорий вздохнул и сказал:
— Куда! Не знаю сам, какой я веры, тетя. Не в названии дело. По жизни да по делам человека узнается вера. Немало ведь на земле православных нехристей…
— Так-то так, а все-таки… Ну вот и яичница готова… Может, грех по вашей вере яйца есть?
— Можно, можно! — пропела Лариса. — Не то оскверняет человека, что в уста входит, а что оттель выходит…
— «Оттуда» — говори, Лариса, а не «оттель», — ласково поправил Григорий.
— А что, разя непонятно говорю?
Ели яичницу, пили чай с хлебом, и тетя Маша исподволь замечала все неуклюжие повадки деревенской красавицы. Григорий не замечал их, да и сам нет-нет да промахивался: то словцом, то жестом. «Совершенно опростился!» — думала тетя Маша и чувствовала неловкость за Григория. Мало узнали тетя Маша с мужем про жизнь Григория за время безвестной отлучки. Начал было Григорий рассказывать про то, как он в толстовской колонии под Черным яром жил и в толстовцах разочаровался, а запели петухи, и Лариса, зевнувши, пропела:
— Батюшки-матушки, никак вторые кочета поют уж! И так глянь в окошко-то: светает уж… Вдругоряд поговоришь, надо спать укладываться…