— Что вас не видно? Даже и на свадьбу не пришли… Неужели особого приглашения ждали? Чай, свои люди-то… Обиделись, что ли? Головушка-то моя кругом шла от хлопот да суеты…
— Что вы, мамаша! Какие там обиды по пустякам… Если бы и приглашение прислали, не пошли бы все-таки…
— Почему же так?
— Да как сказать, мамаша? Чертог Твой вижду украшенным, но одежды не имам, да внийду в он![512] — сказал Григорий без всякой обиды в голосе.
— Всякие были: и во фраках, и в пиджачках, одни нарядные, а другие по-домашнему…
— Да я, мамаша, не про одежу говорю, а иносказательно. Только вас бы, мамаша, мы с Ларисой сконфузили да гостей ваших насмешили… В разных мирах, мамаша, живем! — прибавил, вздохнувши.
— В каких там разных мирах! На одной земле все живем и в одну землю нисходим, Гришенька.
— Это верно, мамаша… Я о путях жизни…
— Все дороги, Гришенька, в могилу…
Кротко, ласково и мудро говорит мать. Изумленными глазами останавливается Григорий на лице матери: точно новый человек в ее образе заговорил.