— Да сынок-то Дмитрия Николаевича? Круглым сиротой ведь остался. Неужели его обидите?
— А где он находится?
— Да вон на сундуке спит! Поди, и нашего Григория-то Николаевича бабушка не обидела? Как она в своей духовной-то отписала?
— В том-то и дело, что завещания-то… не обнаружено. Не знаете, кому она свои бумаги передала?
— Все должно быть у тети Маши. Ее спросите, она должна знать.
Опять мудро заговорил Лугачёв:
— А если покойница никакой духовной не оставила, значит, по закону делить будут. Сыновьям останется. А от них все одно: к внукам же потом отойдет. Папаша свою часть вам оставит… А что продать бы лучше господам землю-то, это вы, Петр Павлыч, правильно. Время такое для господ: куй железо, пока горячо! Сейчас, хотя и задешево, а мужики купят, а что впереди — неизвестно. Кабы ее, землю-то, можно было в карман положить да с собой унести — другой разговор, а ее в карман не положишь.
— Да и мужики ведь тоже ее в карман не положат, — хитровато улыбнувшись, заметил Петр, пряча раздражение.
— Могут. Мужики могут! По горсточке по карманам разберут. Не соберешь потом.
Тут хмуро заговорил Григорий: