— Я помещиком во всяком случае не буду. Не желаю быть. Я свою часть мужикам отдам.
Лариса сверкнула глазами на Григория:
— Прирезку взять надо? На Ванькину долю взять надо? Десятин двадцать все надо оставить, а остальное — пусть мужики берут!
— Хотелось бы мне с тетей Машей поговорить, только идти туда, в усадьбу, не хочется.
— Мы это дело наладим, — успокоила Лариса. — Попрошу ее к нам зайти.
На другой день пришла тетя Маша. Не любила она Петра и согласилась только ради того, чтобы помочь делу примирения сына с отцом, сама не зная еще, из-за чего они поссорились. Тема разговоров оказалось для тети Маши неожиданной и лишь сильнее вооружила ее против Петра.
— А-а, вот в чем дело! При жизни бабушку свою бегемотом и крокодилом называл, а как померла, так наследство пожалуйте! Я думала, что ты помириться с отцом хочешь. Так мне Лариса Петровна сказала. А оно вон что! Выходит, что и не отец, а опекун! Так, так… Не могу тебя порадовать. Какие были завещания, все насмарку пошли, недействительными сделались, а нового сестрица не успела сочинить. Да и то сказать: если бы и сделала, так для тебя ничего приятного от бабушкиной смерти не получилось бы. Как бы Наташа за поляка не вышла, ей бы все досталось, а теперь… по закону сыновьям Павлу да Григорию…
Петр злорадно расхохотался:
— Значит — половина мужикам, а половина — на революцию? Отменно устроила бабушка.
— Почему — на революцию?