-- Неужто жена не пускает, а ты... слушаешься?!
Раньше мы не замечали, чтобы Осип был в особенном послушании у своей жены.
-- Боишься своей бабы?
-- Не в том беда! -- посматривая боязливо на входную дверь, сказал Осип. -- А скучает она, моя супруга... Ребят, видишь, у нас нет, а ей охота... Не рождаются у нас дети, а она, дура, взяла себе в башку, что от того и не рождаются, что я по лесам с ружьем шляюсь... Шляешься, говорит, как кобель бездомовый, потому, дескать, от тебя и приплоду нет! От земли, говорит, отбился, от жены отбился... Терпела, говорит, а больше не желаю.
-- А ты и испугался? На-ка, выпей еще!
Выпил и опять смелее заговорил:
-- Она ведь у меня вроде, как кобыла с норовом... Баба она, конечно, молодая, из себя видная, а тут у нас, в селе -- верст пять отсюда -- псаломщик есть, Ипатычем зовут. Ну, заглядывается на нее, глазами все прелюбодействует, когда она в церковь ходит... Ну, вот она, дура, и грозится: ежели, говорит, на охоту хоть один раз еще пойдешь, я, говорит, в кухарки к Ипатычу уйду! А он, Ипатыч, ненадежный, бабник... Он как раз сманит... Все глядит, где что плохо лежит...
В сенях послышался шум шагов, и Осип стих.
-- Идет она. Тихо! -- шепнул и пошел к самовару. Вошла баба с ведрами. Осип опять сделался кротким, забитым и заговорил с женой ласковым подобострастным голосом:
-- Я, Малаша, самовар наладил... Я и яиц сварил... И хлеба нарезал...