Петров ленивым движением ноги подворачивал к Алевтине Николаевне, они брались за руки и катились быстро, так, что замирал дух...
Павлов тоже ходил на каток, но катался он очень плохо: низко наклонялся всем корпусом вниз, махал руками и то и дело брякался. Полы его пальто, сшитого с большим запасом на рост, возились по льду и всегда были в снегу, как и фуражка... По правде говоря, Петрову было совестно кататься вместе с Павловым, и он сторонился его на катке...
Что касается реалиста, то он вовсе не умел кататься на коньках и приходил только смотреть и гулять по льду вместе с Лелей... Леля катится, а реалист идет рядом и разговаривает. Петрова это обстоятельство возмущало: на льду нечего гулять, а надо кататься; гуляющие только мешают...
Если Петров падал, он обвинял именно гуляющих и всегда очень досадовал... Хорошо, если Леля не видала, а если она видела, как некрасиво он упал, дрыгнув в воздухе ногами?..
Происшедшая на елке размолвка надолго нарушила эти приятные свидания на катке. Петрову было совестно перед Лелей, которая, как он слышал от Павлова, называет его "плаксой". Вместе с чувством горячего стыда на душе Петрова накипала какая-то горечь обиды, оскорбления, и его терзали ужасные муки ревности... "Яичница с луком!" -- называл он мысленно счастливого соперника и создавал десятки планов ужасной мести. "Я ему всю морду сворочу", хвастался он перед Павловым; но, в сущности, Петров сознавал, что этого сделать не может, так как реалист сильнее его... "Нашла себе бесхвостого осла, ну, и ладно! Пусть! Им в университет нельзя... У него и так все колы да двойки... Выгонят из реалки и отдадут в сапожники... И Лелька будет "сапожницей", злорадствовал Петров, но увы! -- в его воображении вставала эта сапожница, с золотистой косой и с синими, как незабудки, глазами, в его ушах звучал её мелодичный голосок, и сердце Петрова замирало от сладкого чувства благоговения перед той сапожницей, а руки тянулись к коробочке и открывали ее: там лежал заветный бантик... Воспоминания лучших дней моментально воскресали перед Петровым, и он впадал в какое-то отчаяние... "Возьму у папы револьвер и застрелюсь... вот и будет тогда знать", шептал он.
И воображение рисовало Петрову такую картину:
Он застрелился... Прямо -- в сердце... Папа с мамой плачут и говорят: "Ах, бедный Петя, зачем ты это сделал?". Петров оставит записку, и они узнают, зачем... "Прощайте, папа и мама! Передайте Алевтине Николаевне, что я не желаю мешать её счастью", -- так будет написано в записке... Леля узнала... Она испугалась, не верит... Но как же не верить, когда у их дома выставлена крышка гроба?.. Леля идет мимо и тревожно спрашивает, кто здесь умер?.. "Гимназист Петров застрелился", -- говорит дворник... "Неужели?" -- "Да, вчера выстрелил прямо в сердце..." Да, все кончено!.. Не воротишь! Петрова хоронят... Он лежит в белом парчовом гробу, в цветах, в церкви у Николы... Рыжий дьячок читает... толстые свечи в высоких подсвечниках пылают огнями у гроба... Леля входит тихо в церковь и, подходя к гробу, опускается на колени... "Петя, милый, голубчик... Я виновата пред тобою". Леля рыдает и горько раскаивается, что изменила Петрову... Как бы рада была она, если бы Петров ожил!.. Но этого не может быть... Вот уже поют: "со святыми упокой"... Скоро будут прощаться...
Так фантазирует Петров, лежа в постели в сумерках зимнего вечера, и ему так жалко делается себя, что на глазах его показываются слезы.
Однажды, в скучный зимний день, Петров сидел один у окна в гостиной и предавался грустным думам о своей преждевременной смерти... Когда он развил тему о своей смерти до момента появления в местном "Листке" описания его похорон, в окно кто-то постучал. То был Кукушкин. Он близко подошел к окну и прижался носом к стеклу...
Сперва Петров испугался, так как расплюснутый нос и губы Кукушкина совершенно обезобразили его физиономию, но потом, когда Кукушкин отдернул свое лицо от стекла и улыбнулся во весь рот. Петров узнал его и вздрогнул от предчувствия какой-то радости...