-- Счастливчики! А у нас только 10 мая начнутся... Да, Алевтина Николаевна, прощайте! -- грустно говорил реалист.
-- Слышишь? Алевтина Николаевна, -- шепчет, подталкивая товарища, Петров.
Вероятно, Леля услыхала голос, назвавший позади её имя: она обернулась, и на её милом личике скользнула довольная улыбка.
Леля очень самолюбива и тщеславна... Очевидно, идущие позади гимназисты ею заинтересованы, а это так льстит самолюбию!
Леля грациозно мотнула головкой, как бы небрежно откидывая свою косу, и заговорила с реалистом несколько приподнятым тоном, как говорят, когда знают, что есть другие слушатели, кроме собеседника, и когда желают, чтобы и "другие" тоже слышали:
-- А у гимназистов, кажется, позже всех экзамены? Бедненькие! -- произносит Леля самым певучим голоском. Петров счел необходимым кашлянуть и крякнуть. Реалист молчал; только лицо его сделалось еще более недовольным.
Павлов испачкал в грязи концы своих новых брюк, и это его сильно беспокоило; он подумывал уже, "не заворотить ли" их опять, но почему-то не решался...
Так они дошли до Никольской улицы, где вчера Петров упустил Лелю. Леля с реалистом свернула влево. Гимназисты -- тоже. Прошли три-четыре дома, -- и не только местожительство Лели обнаружилось, но была открыта, -- по визитной карточке на двери, куда вошла Леля, -- и её фамилия -- "Троицкая".
-- А может быть, она на хлебах, и это не её папаша? -- усомнился, было, Павлов.
-- Дурак! Видишь -- "Николай"? А ее величают Николаевной. Значит -- отец...