-- Перевод?.. успею... вечером... -- смущенно ответил Петя.
-- Гм... А задача No 1784 сделана? Объяснение написано? Покажи!
-- Нет, папочка... Я успею...
-- Изволь сесть за уроки. На каток не пойдешь, -- небрежно бросил отец, швырнув Петин журнал, и уткнулся бородою в тарелку с клюквенным киселем.
О, если бы отец знал, какое горе причиняет он своему Пете!.. Он никогда, никогда не сказал бы этого...
Петя не просил "пустить", он знал, что когда отец скажет что-нибудь таким спокойным тоном, то никогда не изменит своего решения. Петя рассердился только на папу... Когда Петя вырастет большой и сделается мировым судьей, и когда у них с Лелей будут свои дети, он никогда не поступит с ними так жестоко, как папа...
Петя ушел к себе наверх, со злостью раскрыл ранец и, вытаскивая из него книгу за книгой, сердито бросал их на кровать. Задача No 1784, как нарочно, не решалась. Петя бранил ее "проклятою", ругал учителя арифметики, ёрзал на стуле, три раза ломал карандаш, перемарал половину "общей тетради", -- и все-таки не "решил". Перевод из латинского выдался, как на зло, тоже какой-то бестолковый. Все "слова" вылетели из памяти, и приходилось их отыскивать в словаре и записывать. А перо топырилось и только царапало тетрадку...
-- Господи! Да что это за мучение такое! -- со слезами на глазах вскрикивал время от времени Петя, привскакивая на стуле.
А день погасал и мерк. Часы пробили четыре, полпятого... Стало темнеть. Няня принесла лампу с зеленым абажуром. Из окна было видно, как в противоположном доме мигнул огонек. А спустя еще несколько минут зажгли и фонари на улице.
Значит, сегодня нельзя уже идти на каток, поздно. Значит, сегодня Петя не увидит Лелю и не узнает так сильно мучившее его "очень-очень важное"...