Коротенький зимний день догорал, печально заглядывая в комнату. Мы сидели вдвоем молча, словно тяготились присутствием друг друга. Меркнувший свет и надвигающиеся сумерки будили в наших душах что-то далекое, неясное и милое, что убежало в вечность так же, как и этот прожитый день... Вот пройдет еще несколько минут, и огонь лампы убьет последние лучи дневного света. Мы впервые встретились после долгой разлуки; расстались юношами, а встретились почти стариками... Весь день мы вспоминали свою юность, рассказывали друг другу о пройденных путях жизни и вдруг, с наступлением сумерек смолкли... Казалось, что в наступившем молчании мы оба подводили итоги всей прожитой нами жизни... Я смотрел на опустившего голову друга юности и думал: "Где твои крылья?.." На широком открытом лбу его резко обрисовывались морщины, глубокие тени ползали по его лицу, и печально и сумрачно смотрели прекрасные глаза его в одну точку...
Обо всем переговорили за день. Обо всем вспомнили. Обо всем погрустили... Но осталось между нами что-то еще, недоговоренное, интимное, куда не хотелось пускать друг друга. И это чувствовалось обоими нами, и от этого в сумерках и тишине вырастала между нашей близостью темная стена и тяготила нас обоих... Оба мы чувствовали потребность перейти за эту стену и боялись увидать там то, что каждому хотелось бы спрятать...
-- Да, все-таки жизнь прекрасна, и если бы можно было начать ее сызнова, я не повторил бы многих ошибок, которые сделал... Я взял бы себе другую роль... Не ту, которую сыграл на сцене жизни... -- вздохнув, проговорил вдруг долго молчавший друг.
-- Твоя жизнь прошла недаром... Тебя есть чем помянуть людям...
Собеседник махнул рукой и тихо бросил:
-- Я говорю о личной жизни.
Он встал, откинул кистью руки назад волнистые, уже серебрящиеся сединой пряди волос и начал большими шагами ходить по комнате от угла до угла, собираясь заговорить о чем-то очень для него важном.
-- Я не испытал в своей жизни того счастья, на которое имеет право каждый человек...
-- Ты говоришь о любви к женщине?
-- Да.