-- Не остроумно, барышня!
-- Где нам?.. Мы -- институтки...
-- И... не умно...
-- Вы невежа!..
Она сорвалась с места, расплакалась и убежала. Дядюшка посмотрел на меня через очки, пошлепал губой и сказал:
-- Человечество любишь, а ребят обижаешь... А ведь как было бы великолепно, если бы твое человечество состояло из таких милых, таких чистых экземпляров!..
Дулись мы друг на друга не меньше недели. Сидим, бывало, за чайным или обеденным столом и не смотрим, боимся смотреть друг на друга. Я забронировался серьезностью и полным равнодушием: со стороны казалось -- что стул, что Полина Владимировна -- для меня совершенно одинаково. На деле же этого не было: я чувствовал на себе каждый случайный взгляд, мимоходом задевавший меня. Да и сам делал моментальные снимки глазами с красивой девушки...
Иногда ночью, сидя у раскрытого в сад окна в своем уединенном флигеле, я прислушивался к соловьям, лягушкам, кузнечикам и думал: "А вдруг она ночью вздумает выйти в сад и пойдет вот по этой липовой аллее?.. Увидит меня -- подумает, что я мечтаю... и, конечно, о ней!.. Самомнение огромное!!."
Я затихал и прислушивался. Набегал ветерок, и старый сад вздыхал от сладкой истомы. Доцветали яблони, вишни, в полном цвету были все клумбы, и голова кружилась от ночного дыхания цветов. Звонко дребезжали на пруду лягушки, жаловался кому-то соловей -- и какая-то сладкая грусть прокрадывалась в душу... Никого нет!.. Только я, только синее небо, звезды, узоры деревьев, цветы, лягушки... А в сущности, чего мне бояться? Пускай проходит она по липовой аллее! И пускай думает обо мне, что ей угодно!.. Пора спать...
Я брался за створку окна, чтобы закрыть его, но почему-то медлил и вглядывался в синюю мглу ночи, изрезанную причудливыми узорами древесных ветвей и листьев... А когда укладывался в постель -- все-таки думал о ней и о своей несправедливости.