Она неожиданно села на колени к Соломону Моисеевичу и обвила его шею теплой рукой...
-- Я же совсем по другому делу... -- сконфуженно сказал Соломон Моисеевич, осторожно погладил девушку по рыжим волосам и вздохнул. -- Я же пришел только отдохнуть... Ничего больше!.. Вы -- еврейка. И я -- еврей... И больше ничего!.. Зачем вы крестились?.. Где ваши родители?..
-- Нет уже никого: ни папаши, ни мамаши!.. Слава Богу, они не дожили...
-- И зачем вам было креститься?..
-- А что бы я стала делать?.. За что мне было зацепиться?.. Идти в дом?..
-- Зачем в дом?..
-- А что же бы я стала делать?.. Что из того, что я крестилась? Зато я могу жить здесь в городе, и никто не скажет мне слова... Еврейкам нельзя жить на своей квартире... Еврейки здесь могут жить только в доме, на своей квартире могут только христианки... А я не хочу в дом... Пусть я развратная, но я не хочу жить в доме... Теперь я вольная девушка, а в доме все равно, что прислуга... В доме нет воли... Всякий, кто пришел, может взять, -- и нельзя отказываться... А теперь я, как хочу... Вы мне нравитесь, -- я вас прошу, я сама выбираю гостя... Я же не мясо, а человек...
Розалия говорила с искренним увлечением, говорила очень бодро и весело и, казалось, была вполне довольна своим положением... Соломон Моисеевич слушал и угрюмо молчал...
-- Ну, и что из того, что я крестилась?.. Пусть меня считают христианкой!.. Мне какое дело?!.
Она пошла к комоду и вернулась с большим портретом в рамке: