-- А, что такое? Кто дурак? -- спросит старший лоцман, степенный бородач из сектантов, сторонившийся от таких прогулок.
Хочется с кем-нибудь поговорить -- расскажешь ему про рай нижегородский, а он покачает головой, погладит бороду, плюнет и скажет:
-- Жениться тебе давно бы пора! Возьми простую, работящую, богобоязненную, береги себя: не путайся с такими -- видимость одна, а не женщина... Дьявол в женском образе. Не поддавайся!
"Если бы все это было настоящее, кабы такая радость и праздник на земле от избытка человеческого счастия исходили!.." -- думал я часто. Дикий лесной человек был я, для меня все это в такой красоте предстало, что раем на земле показалось... И какая-то тоска находила от мысли, что нет и быть не может красоты такой в настоящей жизни человеческой... Нужда да заботы, труд каторжный, злоба, слезы, смерть -- вот она, участь, почитай, всех людей... Проживут и никакой красоты в жизни не поймут и не увидят...
И вот попал я в старшие помощники капитана на легкий пароход. Это все равно, что из дремучего леса -- на ярмарку, в ресторан, или из скита монашеского -- на свадьбу. Для меня, конечно, так было. Разве мой прежний буксир -- не тот же скит в сравнении с легким пароходом. Всегда красивая нарядная публика, много красивых женщин и девушек, музыка, пение, пиры в рубке, постоянный смех, радость, довольные лица, интересные разговоры, любовь явная, тайная, и во всем -- красота, все хотят и стараются быть красивыми, ласковыми, добрыми... Как чужой и незванный, пришел я на этот пир. Не умел умно поговорить, не умел на пианино поиграть, по-французски ответить, не умел себя держать в этом красивом обществе. Войду в рубку и растеряюсь: прямо пройти не умею... Чувствую, что походка, и руки, и спина -- все не так, как надо. Досада и зависть в душе рождаются: почему я чужой на пиру этом? Кажется, и умом, и лицом не обижен, песни умею петь не хуже какого-нибудь артиста, которого иногда вся публика первоклассная с восторгом слушает... Робость проклятая: подойдет девушка или женщина из первоклассной публики, заговорит с тобой, как с равным, ласково и приветливо, а ты нахмуришься, насторожишься, буркнешь ей басом слова два и отвернешься: сделаешь вид, что некогда зря глупости с ними болтать. А самого тянет. Кончишь вахту -- надо бы спать ложиться, отдохнуть до рассвета, пока капитан дежурит на вахте, а ты по пароходу мечешься, около рубки трешься, музыку слушаешь, пение, разговоры, за влюбленными парочками следишь. Казалось, что все счастливые люди -- классные пассажиры...
Долго я медведем оставался. Долго свой короб с добром из лесу берег. Каждый год жениться собирался. Зимой на родину смотреть невест ездил. Все не нравились: лицо красивое, девица скромная, приданое есть, а все-таки не такая в собственном зеркале души отражается, -- грубовата, ничего дальше своего носа не видит, говорит так мало, словно слов никаких не знает, красоту природы не чувствует, поговоришь -- скучно станет, как в дождливый день осенью, когда мухи помирать начинают. Что я с ней свою жизнь свяжу? И себя и ее несчастной сделаю. Теперь я понял, почему тогда никак выбрать себе жену не мог. Просто красоту жизни почувствовал. Сам был груб, неотесан, а душа тянулась к неясному, тонкому, красивому... И вот однажды встретил я девушку необыкновенной красоты, дочь одного нашего лесопромышленника, по имени -- Леокадия Павловна. Сам лесопромышленник был человек простой, грубый, из таких же медведей, как и я. В сапогах бутылками ходил, ругался такими словами и вообще... Но всем детям давал образование: сын в гимназии учился, дочки тогда уже кончили гимназию. Семья была большая, сборная -- тетки, двоюродные братья, племянники. Не разберешь, кто как кому приходится. И все народ простой, грубый. И вдруг в такой семье -- девушка необыкновенной красоты, изящная, образованная, умная и нежная. Смотришь и удивляешься: кажется, что она, Леокадия Павловна, случайно только в эту семью попала. На картофельном поле вдруг нежная лилия выросла! Увидал я эту девушку -- меня словно по голове ударило. "Вот она!" -- подумал я при первой же встрече, чувствуя, что не пройдет мимо меня эта случайная встреча. Словно угадала она мою тайную мысль: встретились глазами, и оба вдруг покраснели. Ушел я тогда в каком-то тумане, как пьяный. Никого больше не надо! Нашел, что искал. Стал ходить и замечать, что нас все сильнее тянет друг к другу. Приду и встречаю радость в глазах этой девушки. Недавно узнали друг друга, а казалось, что мы только давно не встречались, а знали друг друга давным-давно... У нас, у медведей, ведь и любовь медвежья: разом схватит и согнет тебя в три дуги. Сразу конец: люблю, так люблю, что ничто не мило, и ни о чем думать не хочу, кроме Леокадии Павловны! А смелости признаться ей нет. Не могу! Хоть убей! И вот реву по ночам белугой, рву на подушке наволочку, молюсь Богу, пью коньяк стаканами.
-- Что с тобой, сынок? -- допытывалась покойная мать-старушка.
-- Уходите, мамаша!.. Конец мой приходит... Жить больше не могу в неизвестности...
-- Да ты скажи!.. Ведь ты не маленький... Плачешь, как малолеток, а не говоришь!
Действительно, глупо и смешно: дубина, орясина кудрявая двадцати шести лет от роду лежит, распустив слюни, и ревет от любви... А для матери ведь всегда -- дитятко. Подсела, гладит по лохматой башке, утешает и допытывается, в чем мое горе.