-- Что же, утонула невеста?..

-- Не утонула, а... длинная история. Когда-нибудь, может, и расскажу. Вы вот сочиняете, так прямо роман можно написать. Кабы я мог сочинять, я все это описал бы непременно... Живешь, знаете ли, обыкновенным порядком, как все смертные, и все идет своим чередом, как у всех людей, -- и вдруг, знаете ли, врывается в жизнь этакий случай, странный и неожиданный, и все -- вверх дном!..

-- Вы считаете виновницей несчастия Волгу?

-- Не скажу, чтобы это было несчастие... Кто знает, может быть, это было и счастие, самое настоящее, огромное счастие. Разве мы знаем, в чем оно, счастие? Я сказал только, что Волга-матушка жениться мне помешала, а счастья она дала мне много. Ни в чем я Волгу не обвиняю и люблю ее все так же, как любил и в молодости, а вернее -- еще больше и нежнее... Ничего ведь теперь у меня не осталось, кроме Волги, все прошло, как сон! И счастье мое было, как сон. Пришло, приснилось и отлетело. Волга мне этот сон рассказала, а сон был такой удивительный, что вся моя жизнь перевернулась... Всякое бывает на свете...

-- Не расскажете?

-- Когда-нибудь... Сны да сказки рассказывать можно, когда особенное расположение верить им есть... И рассказывать, и слушать не всегда их можно. Разве вам не случалось: увидишь сон удивительный, от которого долго опомниться не можешь, а как вздумаешь его словами передать -- ничего не выходит, и ничего прекрасного нет, и чепуха какая-то выходит. Самая сущность-то прекрасного сна, как дым от ветра, разлетается, и никак ее не поймаешь... Все это давно со мной было, туманом покрылось, и все реже с каждым годом в моей душе призраки эти воскрешают. А раньше как одурманенный жил; точно меня каким-нибудь зельем ведьма напоила... Меня даже ненормальным считали. Может быть, оно так и было. С годами отошло, затуманилось, отлетело, проснулся, так сказать, а и теперь иногда, очень редко впрочем, прилетит с Волги с ветерком и начнет, и начнет будоражить память и душу, и ходишь целый день, как пьяный, а ночью, как лунатик, бродишь... Забудешь, что было все это пятнадцать лет тому назад, что ты -- седой, хотя и кудрявый, что тебе не грешить, а замаливать свои грехи в пору, что забыть, крест поставить на всем надо... И недаром меня здешние жители чудаком называют и надо мной посмеиваются... Заслуживаю. Прилетит с ветерком с Волги и дня три держит, не отпускает. Тоска и бредни разные... Невозможное лезет в голову... Выпьешь -- тоска отойдет, и одни бредни останутся. Мечтаешь и ждешь, что опять все это тебе наяву приснится... А оно не снится... Ну и еще выпьешь, и еще... И забудешь, где правда, а где -- бредни...

-- Не расскажете?

-- Ей-Богу, сейчас не могу. Расположения нет. Времени у нас впереди много. Как-нибудь... в другое время. Вы мне говорили, что не всегда сочинять можете. Вот так же и я. Чтобы рассказать это -- вдохновение надо.

Я ждал, когда на Павла Ивановича снизойдет вдохновение, а пока приглядывался к этому милому чудаку, который в пятьдесят лет умеет быть таким непосредственным, наивным и так нежно, мечтательно любить свою Волгу, отдается, как мальчик, рыбной ловле и в минуты грусти, затворив плотно двери, садится к пианино и, аккомпанируя себе, тихо и мечтательно, как молитву, поет:

Я помню чудное мгновенье -- передо мной