III

Пришло наконец к Павлу Ивановичу и долго ожидаемое мною вдохновение, о котором он говорил. Началось оно тоской. Павел Иванович неожиданно загрустил, перестал удить рыбу, начал прятаться от людей, и однажды ночью я услыхал, как в соседней комнате плачет седой кудрявый человек.

-- Что случилось? -- осведомился я у рябой девки, по обыкновению притащившей мне утром на другой день самовар.

-- Началось... Задурил!.. -- махнув рукой на соседнюю комнату, сердито ответила рябая девка. -- Седой, а хуже маленького. Нюни распустил. Так бы я его... Что я ему плохого сделала?..

Рябая вдруг схватилась за передник и стала отирать им слезы. Очевидно, и у рябой была своя драма. Присев на стул и не отрывая передника от глаз, она сквозь слезы зашептала:

-- Коли немила, так скажи прямо, а не ломайся!.. Есть у него какая-нибудь... Недаром он эту комнату приготовил. Вчерась все письмо какое-то читал, а потом и начал куражиться: и видеть-то меня ему противно, и рябая чертовка, и такая-сякая, курносая балалайка. Я уж раз уходила от него, так сам опять навязался... Третий год живу, и кажний год все ждет какую-то прежнюю, а она, видно, не больно зарится... И теперь вот...

Вечером, забрав маленький чемоданчик, Павел Иванович бочком выскользнул в калитку и направился под горы, к пароходным пристаням.