Вчера я последний раз посетил гимназию... Странное чувство испытывал я уже по дороге к угрюмому казенному зданию, окрашенному в какую-то дикую краску и украшенному престарелой вывеской с облупившимися, частью уже исчезнувшими, золочеными буквами: "Губернская ...азия"... Это было чувство "победителя"... Раньше, бывало, я приближался к этому зданию с некоторым трепетом и с затаенной неприязнью человека, который знает, что втайне здесь готовятся ему всякие козни и мины. Теперь ничего подобного. Все величие, весь ореол страха, вся робость, воспитанная длинными годами моего созревания, исчезли, растаяли, как пар, рассеялись, как дым... Стоит дом, как дом, немного старый, закоптелый и угрюмый; но ничего таинственного, подозрительного в его взгляде на меня нет. Напротив, этот дом смотрит очень добродушно, просто, без всякой затаенной мысли против меня и, как старый, добрый дедушка, улыбается мне навстречу... "A-а, Подгибалов! -- казалось, говорил теперь этот дом, потерявший в моих глазах угрожающе-подозрительный характер: -- кончил, братец? Молодчина!" Я без всякого трепета и опасения вошел на его широкое парадное крыльцо с навесом и с дверью, сверкавшей на солнышке стеклами, медной решеткой и ручками, и только что взялся было за скобку, -- как дверь широко распахнулась как бы сама собою... Ко мне, сверх обыкновения, подскочил швейцар Кирилыч и начал стягивать пальто...
-- Поздравляю, ваше благородие, с благополучным окончанием учения у нас... Желаю вам дослужиться до дилектора! -- говорил Кирилыч с доброжелательной улыбкою на лице, бритом, усатом и строгом, и услужливо топтался возле меня.
Никогда еще Кирилыч не называл меня "вашим благородием", да и вообще так никто до сих пор не называл меня. Поэтому, сказать откровенно, я почувствовал некоторое удовольствие, и на лице моем появилась ответная улыбка. Этот самый Кирилыч был моим личным врагом: он доносил на меня, если я приходил в гимназию без ранца, убегал с гимнастики или с последнего урока. Но я, право, не мог теперь сердиться на Кирилыча... "Пес с тобой", подумал я и сказал:
-- Здравствуй, Кирилыч!.. Спасибо на добром слове...
-- А уж ежели в дилектора попасть, так недалеко и до попечителя...
-- Куда там!..
-- А что?! Долго ли? Всяко бывает. Вот хотя бы господина Иванова взять, письмоводителя то есть, -- вместе в роте были... Я был старшим унтер-офицером, а он так, рядовой по жребию... Бывало, частенько покрикивать на него доводилось, а теперь вот -- пальто им подаю и под козырек делаю... -- шепотом закончил Кирилыч и развел руками. -- Это уж какое кому счастье, фортуна то есть.
-- Я, Кирилыч, никому ни пальто, ни галош подавать не буду...
-- Зачем же! Я это только -- к слову!.. Фуражечку позвольте, ваше благородие, я ее на полочку положу...
Впоследствии я понял, что Кирплычу следовало дать на чай, а тогда как-то не сообразил и только крякнул, тряхнул волосами, поправил на носу очки и пошел на квартиру к директору.