Надо вам сказать, что я пришел на сей раз уже не в гимназической форме, а в отцовской визитной тройке и в его же пальто. Только форменная фуражка изобличала мое прошлое.
Директор был очень строгий человек, на лице которого я редко видел что-нибудь другое, кроме обычной кислой, недовольной мины; эта самая кислая мина всегда пробуждала во мне чувство "самосохранения"; поэтому, приближаясь к дверям директорской квартиры, я как-то инстинктивно, на ходу стал застегивать пуговицы визитки, что было сделать нелегко, вследствие особого покроя ее фалд, расходящихся на две стороны, с прорезом, а затем, -- тоже инстинктивно, помочил слюнями ладонь руки и начал приглаживать непокорный хохол на загривке... За этот хохол, как и за преждевременные усы, мне, бывало, доводилось выслушивать от директора длинные нотации и объяснения, почему у гимназиста не должно быть ни хохлов, ни усов, а кстати уж -- почему гимназист не должен ходить с палкой... Так вот, несмотря на полную независимость своего нового положения, я не мог еще вполне отрешиться от чувства робости пред директором и, оправившись, не без страха подавил слегка пуговку звонка. Хотя вокруг этой пуговки и было написано "прошу звонить", но я не относил к себе этого любезного приглашения.
На звонок, очень нескоро, отворила мне директорская кухарка, с грязной физиономией и засученными по локоть рукавами... Эта грубая баба, видимо, приняла меня за какого-нибудь посыльного или лавочника:
-- Погодь здесь, малец!.. Как про тебя сказать-то?..
Это я-то "малец"!..
Я вспыхнул, но, конечно, не вступать же в объяснения со всякими дурами?..
-- Окончивший курс гимназии, Императорской первой гимназии, Подгибалов -- так и скажи! -- огорошил я бабу. Она вытаращила глаза и убежала. Спустя несколько мгновений, она явилась и заговорила со мной совсем другим тоном:
-- Пожалуйте в кабинет барина! Сичас выдут сами...
Я вошел в кабинет и присел на софу. Долго я сидел тут в полном одиночестве и обводил взорами директорский кабинет, с которым у меня было связано несколько неприятных воспоминаний... Когда, бывало, директор приглашал нас в свой кабинет, то это не обещало ничего хорошего. Такое приглашение кончалось всегда или карцером, или "плохим поведением"... "Вот здесь, -- думал я, -- директор дал мне не так давно основательную "проборку" за папиросу, с которой я был пойман им в общественном саду; здесь же в прошлом году он распекал меня за дерзость учителю латинского и довел меня до слез (глуп был!)". И вот я снова приглашен в кабинет великого инквизитора, -- так мы называли эту комнату, -- а чувствую себя совершенно иначе, да и самый кабинет уже иначе смотрит на меня... Я смотрел на массивный письменный стол, заваленный книгами, тетрадями и безделушками, на кресло-качалку, на портрет Гомера в черной рамке, того самого Гомера, который подставил мне ногу при переходе из VI в VII класс и заставил все красное лето зудить и проклинать древних греков с их проклятыми грамматиками и исключениями, на приотворенную дверь в соседнюю комнату; прислушивался к тиканью бронзовых часов, так мучительно-медленно постукивавших когда-то в момент "проборки" и "распекания"... И мне делалось вдруг скучно. Я позевнул, прикрыв рот ладонью, и слегка потянулся, ощущая во всем теле какую-то сладостную истому... Я положил было уже ногу на ногу и начал покачивать верхней, как вдруг -- шлепанье туфлей!.. "Великий инквизитор"! -- промелькнуло в моем мозгу; я быстро встал, тихо откашлянулся, поправил на скорую руку прическу и галстук... Дверь распахнулась, -- и предо мною предстала фигура директора... Ничего грозного, величественного, недосягаемого: человек в пестром бухарском халате, в какой-то ермолке, жует -- доедает что-то, улыбается самым милейшим образом и, показывая на стул, любезно предлагает:
-- Садитесь-ка! Гм... Ваше имя?..