Когда я окинул взором расстилавшийся под ногами город и необозримый горизонт голубых, подернутых местами белыми облачками небес, мое сердце защемило и запрыгало от избытка счастья, радости, -- и мне захотелось полететь вместе с улетавшей по направлению к сизым горам птицею куда-то далеко-далеко и затеряться, утонуть в голубоватой дымке горизонта... Я снял фуражку, погладил себя по одурманенной голове и, сам не знаю чему, засмеялся... Как хорошо!.. Ах, как хорошо!.. Хочется и плакать, и смеяться, запеть что-нибудь...
Я спустился по деревянной, покрытой зеленым мохом, лестнице под гору и пошел вдоль улицы.
Мои ноги невольно бежали вперед. Я чувствовал, что мое лицо складывается в глупейшую улыбку и едва сдерживал себя, чтобы не расхохотаться самым бесцеремонным образом среди улицы, по тротуарам которой сновали беспрерывно прохожие, и некоторые из них, как мне казалось, смотрели на меня не без удивления. Какая-то толстая барыня даже улыбнулась, встретившись со мною взорами, после чего я чуть-чуть не заговорил с ней: так и подмывало меня сказать ей, что я -- "кончил", а в доказательство вынуть из кармана и показать "аттестат зрелости"... При повороте в другую улицу меня кто-то окрикнул по фамилии. Я едва сдержал ноги и остановился. Это был мой товарищ Крюков, который тоже "кончил". Он храбро дымил папиросой; чрез распахнутое пальто виднелся ворот его красной рубахи; на голове его небрежно покоилась поярковая шляпа с широкими трясущимися полями; в руках он держал толстую корявую палку, конец которой касался тротуара и производил страшную трескотню.
-- Куда, collega? -- спросил Крюков, сдвигая на затылок свою шляпу и отирая рукавом пальто потный лоб.
Я и сам не знал -- "куда" и теперь только мысленно спросил себя: "куда я, в самом деле?"
-- Так... был в гимназии, получил аттестат...
-- Я вчера еще получил его, collega!.. Вот курьез, collega! ха-ха-ха!.. Сейчас встретился с нашим греком и разговаривал с ним... Откровенно признался, что никогда не писал сам домашних упражнений и не подыскивал слов, что на экзамене прекрасно списал, хотя и сидел за отдельным столиком... Его, братец, даже передернуло, от бессильной злобы -- надо полагать...
-- Воображаю... И что же?
-- Съел!.. Поморщился и сказал: "недобросовестно"... Это еще и в греческом языке совесть подавай!..
И мы от души хохотали над бедным "греком"...