-- Милочка, не хорошо... перестань!..
-- А ты дулак... дул-а-ак!..
Светлоначищенный самовар, блестящий кофейник красной меди, директор в халате, "душечка", милочка со своим "дулаком" и румяные пахучие булочки домашнего печенья, -- все это как-то разгоняло мою неловкость, мою робость и подбавляло сознания, что я уже не гимназист, и что в сущности мне нечего стесняться.
-- Madame, позволите? -- обратился я к директорше, вынимая из коробочки собственную папиросу. Директор взглянул на меня как-то насмешливо и погладил бородку, но ничего не сказал.
-- Ах, сделайте одолжение! -- небрежно бросила директорша, углубленная в хозяйственные соображения.
Директор расспрашивал меня о том, на какой факультет я намерен поступить, давал свои советы и указания. Когда он узнал о моем намерении сделаться естественником, то многозначительно сморщил брови и, кажется -- искренно, не советовал этого делать. Медленно, с расстановкой, с паузами и вставочными разговорами с "душечкой" о посторонних предметах, он говорил о карьере, приводил факты плачевного положения у, нас естественников, упомянул о каком-то Селиванове, который, по окончании курса естественных наук, два года утаптывал мостовую и лишь недавно пристроился в какой-то канцелярии за 40 руб. в месяц...
Я слушал и молчал, а директор все говорил и говорил...
-- Поступайте, Егор Иванович, на филологический, -- убеждал он меня: -- благодарная, скажу вам наука...
-- Не хотите ли еще стаканчик? -- перебила директорша, обратившись в мою сторону, но тон ее предложения был из таких, которые не только отнимают всякий аппетит, но даже лишают способности чувствовать благодарность за внимание.
Видя, что наступил момент, когда всего лучше было встать и откланяться, я поднялся и вежливо сказал: