-- Вот како дело-то! -- прошептал Никифор.
-- Господам должен ты сказать: "вы, ваше благородие" или еще можно: -- "ваша милость", а чтобы прямо -- ложись! -- этого нельзя, деликатность не дозволяет...
-- Конешно.
-- Охо-хо!.. Хотя оно, наше дело, с виду, и легкое, а все-таки надо присноровиться, -- позевнув, сказал Василий, -- самый разнообразный народ у нас: и благородные, и купцы, и из простых, и чиновники, и из духовного звания... Хорошо, ежели ты его знаешь, если уж известно тебе, как к нему подойти и как за него взяться... А ведь много и новых бывает... У всякого своя привычка, свой карактер... Охо-хо! Господи Иисусе!..
Василий опять позевнул и, понизив тон, опять заговорил с каким-то умилением:
-- Боже ты мой, сколь я на своем веку людей перемыл и перепарил! Пропасти! Легионы людей!
-- А давно служишь по этой части?
-- Давно уж... Годов пятнадцать, если не больше... Спервоначалу каждому трудно бывает. Боишься, конечно, что не угодишь, и смелости в руках нет. Либо больно стараешься, либо слабо берешь, а это -- кто как любит. Опять же эта духота одолевает: весь день -- в жару, мокрый, спать -- охота, голову клонит... Да уж и бел больно! Одним словом -- банный человек!..
Никифор слушал, и ему делалось все страшнее и страшнее: дело, по рассказам Василия, казалось теперь Никифору таким сложным, запутанным и трудным, что тревога и беспокойство начинали овладевать им, и в душу прокрадывалось сомнение: справится ли он с этим трудным делом?..