-- Уходи! Давно умирать тебе, бабушка, пора!.. Нечего зря лекарства изводить.
С тех пор, как заведывание участком перешло к молодому, свежему человеку, Николаю Григорьевичу, многие порядки там изменились. Окунев, с непочатой энергией студента, весь, так сказать, пропитанный добросовестным отношением к своему делу, начал усиленную борьбу с рутинными традициями, стал перестраивать всю постановку дела в своем участке, вводить различные нововведения и усовершенствования и осаждать земскую управу своими требованиями, беспрестанно раздражая начальство своей добросовестностью, причинявшей много хлопот, мелких и надоедливых, как мухи. Еще у всех на памяти, например, история с пузырьками, кончившаяся крупной ссорой Окунева с одним из членов управы, Аникиным. В видах экономии, до Окунева был принят такой порядок, чтобы приходящие больные приносили с собой посуду для лекарства или уплачивали земству за каждый пузырек по три копейки. А так как у многих больных не оказывалось ни пузырьков, ни трех копеек, то им отказывали и в медицинской помощи. Окунев, видя эту несообразность, сейчас же начал искоренять неуместную экономию и, в порыве горячего защитника своих пациентов, поссорился по сему случаю с членом управы, хлеботорговцем Аникиным:
-- Надо быть чурбаном, чтобы не понимать такой простой вещи!
-- Значит, я чурбан? -- угрожающе спросил Аникин, закладывая руки за спину.
-- Как вам будет угодно.
-- Нет, вы не виляйте-с! Значит, по-вашему, -- я чурбан? -- настаивал Аникин, повысив тон.
-- Ну, если вам так хочется, -- чурбан! -- с досадой бросил Окунев.
-- Господа! Прошу быть свидетелями. Я -- чурбан! Слышали, господа?
И вышла целая история, потому что Аникин подал жалобу мировому судье, Луке Лукичу, обвиняя Окунева в оскорблении и прося применить к нему самую высшую меру наказания.
Лука Лукич помирил их, убедив Аникина взять обратно свою жалобу: