-- Я на вас, милостивый государь, сердит... -- встретил он Окунева и показал на стул. Окунев сел.
-- По какому поводу? -- спросил тот, и лицо его сделалось сухим и постным, и со стороны можно было подумать, что сердит был Окунев на председателя, а не председатель на Окунева.
-- Как же, батюшка вы мой, относительно вашего заявления... Эти шутки надо оставить...
-- Я писал без всяких шуток, а самым серьезным образом, -- пожав плечами, ответил Николай Григорьевич.
-- Неудобно...
-- Неудобно возить свиней на земских лошадях, а просить об устранении этого неудобства я нахожу вполне естественным.
Коровин стал говорить о том, что они живут одной семьей, по-своему, что все это можно было сделать на словах, не заводя пререканий, что все они -- не святые люди, и что надо помягче, поспокойнее...
-- Исправник у нас -- человек почтенный, георгиевский кавалер. Да! Был в русско-турецкой кампании и участвовал с сражении под Плевной... Не всякое лыко в строку, молодой человек. Этак нельзя жить... Тот -- чурбан, этот -- возит свиней, третий... что там еще? Третий -- сам свинья... Ваш покойный предместник прослужил у нас две-над-цать лет, и мы жили тихо, мирно и никогда друг на друга но жаловались... не кляузничали.
-- Очевидно, я -- не ко двору... -- сказал Николай Григорьевич, вставая со стула.
-- А-а-а... не нравится, так можете подать прошение... Я ничего не имею... да... против, -- свистя легкими, сказал Коровин.