-- Нет, уж я дождусь земского собрания, чтобы выяснить это недоразумение, -- задорно сказал Николай Григорьевич и, слегка поклонившись, оставил Коровина в страшном волнении, с клокотавшей в груди потребностью закричать, затопать, изругаться по-извозчичьи.
-- Нигилист! Я тебя уберу в двадцать четыре часа! -- разразился он, наконец, громовым, потрясшим комнаты басом. Дремавший в передней сторож принял этот крик на свой счет и, затрепетав от ужаса, вытянулся во фронт и замер в своем ничтожестве.
Вечером собрались в клубе поиграть в винт. Здесь были и председатель, и исправник, и его помощник, и мировой судья, и почтмейстер, и член земской управы Аникин, одним словом, вся семья, жившая мирно и дружно. Они восседали за двумя зелеными столами, хлопали кистями рук по столешницам и шутили по поводу всей этой истории из-за борова.
-- Вы, Александр Алексеевич, послали бы ему хоть поросеночка! -- острил Аникин, обращаясь к исправнику, -- тогда бы все было прекрасно. Конечно, досадно... Мне тоже досадно...
И все хохотали самым задушевным образом.
-- Милости прошу всех завтра ко мне откушать, господа! Таким борщом угощу, что останетесь довольны. Сосисочки свежие, поросеночек под хреном, со сметанкой... Я -- пас!
-- Позвольте! Зачем же вы пасуете?
-- Так, говорите, обиделся?
-- Прямо принял за личное оскорбление... Ваш ход.
-- Молод, молод!.. Пылу много, -- заметил Лука Лукич.