Он втайне сочувствовал Николаю Григорьевичу, но считал совершенно бесполезным и даже небезопасным раскрывать свои симпатии, как и карты, которые он как-то особенно тщательно держал в руках, оберегая их от случайного взора соседей.
-- Я его выгоню в двадцать четыре часа, -- с олимпийским величием прохрипел председатель.
-- Трудненько это сделать, -- жалобно и вкрадчиво возразил Лука Лукич, -- большой скандал может выйти... наплевать -- и кончено! Пусть его! Перебесится, перебродит... Ваш ход, сударь!
Только секретарь полиции, Иван Васильевич, не скрывал своих симпатий. Он играл со смотрителем больницы на биллиарде в пирамидку и осторожно, с оглядкой, говорил своему партнеру:
-- Помилуйте! С какой стати было рассылать свиней? Не сумели бы мы сесть сами? Гмм... Понятно, обидно: человеку надо ехать по делу, а тут ерунду затеяли... Режу в середину четырнадцать!
Впрочем, был у Николая Григорьевича и еще один союзник, хотя, по-видимому, совершенно бессильный и бесполезный. Фельдшерица при больнице, Анна Николаевна, узнав о столкновении Окунева с председателем, крепче стала жать Николаю Григорьевичу руку при встрече и прощании, бросала на него полные молчаливой благодарности и глубокого уважения взоры и говорила:
-- Надо обо всем этом написать в Казань, брату...
Прошло после этого около месяца, и все притихло; под палящими лучами июльского солнца быстро испарялись всякие злобы обывательского дня. Городок снова начал дремать под ласковый плеск волжского прибоя, и мирно потекли долгие, летние, жаркие дни и теплые, душные, коротенькие ночи... В одну из таких ночей почтмейстер, просматривая только что привезенную с парохода почту, обратил невольное внимание на целый ворох прибывших газет. Почтмейстер не читал чужих писем, но почитать чужую газетку, особливо осторожно, не пачкая и не комкая, грехом не считал. Он, впрочем, наизусть знал, кто и что в Янске выписывал. Всего больше приходило в Янск "Света", потом следовала "Нива", три толстых журнала, один экземпляр "Нового Времени" и один "Русских Ведомостей". "Приволжского Курьера" никто здесь не выписывал, а между тем этой газеты было прислано десять номеров с адресами почти всех почтенных лиц в городе.
-- И мне есть! Что за история? -- воскликнул почтмейстер и подумал: "Что-нибудь не так... Что-нибудь нам подпакостили".
На памяти почтмейстера был уже такой случай; тогда пробрали Пантелеймона Ивановича Аникина: Аникин, будучи церковным старостой собора, пожертвовал 600 р. на сооружение нового придела и объявил, с надлежащего разрешения, доброхотную подписку на этот придел в честь пророка Илии; когда денег собрано было достаточно, и когда выстроенный придел стали освящать, то жители с изумлением услыхали, что придел будет не во имя Илии, а во имя Пантелеймона. Вот эта-то проделка Пантелеймона Ивановича и описывалась тогда в газете под заглавием "Как купец Аникин надул пророка Илию". Наверно, и теперь прислали этот "Приволжский Курьер" не зря...