-- Пасквиль, господа, появился... Не угодно ли полюбопытствовать...
-- Какой пасквиль? Что такое?
-- Вот-с. "От собственного корреспондента".
Сперва прочитал земский начальник, в имение которого был отправлен боров. По мере того, как он молча скользил взором по строчкам, лицо его осклаблялось в какую-то странную улыбку; он покручивал ус и мотал головою, а когда кончил чтение, то вздохнул и произнес, подняв брови:
-- Очень прискорбно. Я... мне, собственно, тут решительно не о чем беспокоиться, я здесь -- с боку припека. А вот вам, Александр Алексеевич, действительно, неприятно. Напакостили отменно.
Исправник изменился в лице. Стараясь, однако, замаскировать внезапный упадок сил, он с достоинством протянул руку за газетой и, произнося: "мне нечего бояться", кашлянул, сильно затянулся сигарой и начал читать.
-- Как врет! Как нахально подтасовывает факты! Попутчица... Гм... очень глупо...
Но землемер, стоявший позади, видел, что левая рука исправника вздрагивает, что от этого с сигары, которую он держал в этой руке, свалился пепел, а Лука Лукич, внимательно смотря на исправника, думал о том, что у Александра Алексеевича теперь такое выражение, какое, судя по его собственному описанию, было, вероятно, у героев, павших под Плевной...
-- Мерзость -- и больше ничего! -- сказал исправник и с пренебрежением отбросил газету.
-- Крайне неприятная история, крайне неприятная! -- произнес земский начальник, пуская колечки из табачного дыма.