-- Крайне прискорбно... А лично, господа, я убежден, что именно он это и устроил... Видно, знаете, человека. Он все как-то особняком держался; искренности, задушевности этой в нем нет, всегда -- себе на уме... Всегда у него был камень за пазухой, и это было видно-с...
-- Гм! весьма вероятно, весьма вероятно! -- согласился исправник. -- Во всяком случае я так этого не оставлю... Могут подумать, чёрт знает что...
-- Что же вы, Александр Алексеич, сделаете? -- вкрадчиво спросил исправника Лука Лукич.
-- Мы с Коровиным потребуем официальным отношением сообщить, кто написал гадость, а затем... посмотрим, -- погрозил исправник, но в его угрозе не было достаточной силы, уверенности, и это "посмотрим" прозвучало как-то одиноко и печально.
-- А который, господа, час? Не пора ли по домам?..
И они разошлись в глубоком молчании. Только секретарь, Иван Васильевич, остался в клубе и не хотел уходить. Он сидел в биллиардной, пил пиво и по временам улыбался и говорил в воздух с укоризной предусмотрительного и рассудительного человека, которого не послушали:
-- Так я и думал... Так и должно было случиться... Зачем было развозить? Прекрасно бы сели здесь, и ничего бы этого не вышло... Фаддей! Дай-ка еще бутылочку светленького!
Фаддей стоял в углу, прислонясь к стенке, и, скрестив руки по-наполеоновски, дремал, тыкаясь носом.
-- Фаддей! Подай бутылку светлого!
-- Поздно, Иван Васильевич. Спать пора...