-- Как же они мотивируют мое увольнение? -- с вызывающей улыбкой спросил Николай Григорьевич.
-- Тс! Сейчас, сейчас! Маленечко повремените: клюет... Гм... бросила, шельма... Надо потише разговаривать... Утро тихое, -- она, шельма, все слышит... Это -- подлещик... Ерш, тот сразу взаглотку... -- шёпотом произнес Лука Лукич и потом, обернувшись, еще тише сказал:
-- За небрежное отношение к своим обязанностям... да! Вот ведь где она, самая-то подлость ихняя сидит... Тсс! Опять дернула... Ну! Никак пароход идет?.. Чёрт бы их взял, эти пароходы! Беда нынче с ними: прямо поудить негде...
-- Благодарю, Лука Лукич, за сообщение...
-- Не стоит, не стоит. Только, пожалуйста, чтобы -- между нами... Я знаю, кому говорю... да!
-- Будьте спокойны: не выдам... -- громко сказал Николай Григорьевич.
-- Тсс!..
Лука Лукич схватился за удилище и весь замер, опершись руками на колени и вытянув шею, а Николай Григорьевич приподнял шляпу и пошел с плотов.
VI.
Николай Григорьевич не искупался, но это было совершенно излишне: Лука Лукич искупал его своим секретным сообщением, и остатки дремы и хмеля в голове улетели, как испуганные птицы. Он взбирался на гору, не торопясь, сосредоточенный, но полный достоинства, нисколько не растерявшийся, помахивал тросточкой и напевал "тра-ра-рам". Когда он проходил по площади, мимо большого каменного дома при полиции, где жил исправник, то бросил на занавешенные шторами окна его квартиры вызывающий взгляд, рассмеялся и произнес: Гм... посмотрим! Он знал, что исправника вызывали в метрополию для объяснений, и что вернулся он оттуда очень тихим и скромным, словно съеденная им свинья благотворно повлияла на его характер. Но Николаю Григорьевичу было также известно, что после того, как исправник вернулся из метрополии, туда поскакал Коровин, а когда последний приехал, то исправник опять утратил свои добродетели. Таким образом было ясно, что два сильных и почтеннейших человека города были в союзе против него и, в конце концов, заручились поддержкою метрополии. Но пусть их! Николай Григорьевич нисколько не волнуется. Вспоминая вчерашнюю дружескую беседу в беседке, повитой хмелем, Николай Григорьевич повторял: "посмотрим" и втайне мечтал о том, как враги растеряются от дружного натиска всех "colleg" и сложат оружие к ногам их... И эта мечта вызывала на лице Николая Григорьевича какие-то особенные улыбки, мимолетные, но чрезвычайно приятные, озарявшие все лицо отблеском силы и самоуверенности... Первым делом он, конечно, ударит тревогу, т. е. повидается с сотоварищами и сообщит им, что неприятель наступает, что он открыл уже огонь.