Но солнце было еще низко, и городок спал безмятежным сном безгрешного ребенка, прикорнув на груди матери-природы, в лощине меж гор. Только серенький обыватель, завалившийся чуть не вместе с петухами, больше уже не мог спать и начинал кое-где почесываться и пошевеливаться и, неумытый и всклокоченный, выходил за ворота выпить грудью свежего утреннего воздуха или выставлял свою заспанную и опухшую физиономию в раскрытое окошечко, чтобы посмотреть, все ли осталось по-прежнему.
-- Ну-ка, Маланья, давай чай пить! -- сказал Николай Григорьевич и слегка потыкал спавшую в сенях на сундуке кухарку тросточкой.
-- Поспал бы маленько! -- посоветовала Маланья, сладко потягиваясь спросонья.
-- Ну, ну! Будет нежиться! Наставляй самовар!
Маланья, растрепанная и сердитая, но все-таки красивая, прошла в кухню и разбудила Семена.
-- Семен!
-- Ась?
-- Барин велел самовар наладить! -- потягиваясь всем телом и закрывая от удовольствия глаза, сказала Маланья.
-- А ты что? барыня, что ли? -- недовольно ответил Семен, который, кажется, все на свете отдал бы теперь за право поспать еще с полчаса, и опять опустил приподнятую голову.
-- Не встанешь? не уважишь? -- спросила Маланья с какой-то тайной угрозою, и, должно быть, Семену нельзя было не уважить, потому что он нехотя встал и начал шуметь самоваром, а Маланья, прикорнув на широкой лавке и закрывшись от мух измятой газетой, стала сладко похрапывать.