-- И чёрт с ними со всеми. Пусть, collega, возят свиней!.. Да -- и, вспомнив о вчерашнем разговоре, Степанов опять стал говорить о единении и солидарности, стал грозить "тупорылой свинье" и кричать, что они не дадут товарища в обиду.
-- Протестуем! Пусть их возят свиней, а мы... мы не желаем, да! Коридорный! Человек! -- отперев дверь, закричал Степанов, держась за косяк.
-- Что прикажете?
-- Чер... чер... нила-а-а -- есть? П-подай... и... перо.
-- Слушаю-с!
-- Мы сейчас им утрем нос... Н-напишем... Мы не дадим тебя в обиду... да!
Когда коридорный принес пузырек с чернилами и с воткнутым в него пером, Степанов взял лист бумаги и сел писать.
"Пусть возят свиней, а мы -- люди и служить со свиньями не желаем", -- написал он каракулями, но когда хотел помакнуть перо, чтобы продолжать, то никак не мог уже попасть в тоненькое горлышко пузырька и бросил ручку.
-- А мы не желаем... не желаем... -- прошептал он, опустил лохматую голову на руку, и не прошло пяти минут, как номер огласился храпом пьяного, обессиленного человека, каким-то странным, чрезмерно громким храпом, от которого Николаю Григорьевичу становилось тяжело, неприятно и как будто даже -- немного страшно...
Он тихо поднялся с места, взял шляпу и осторожно вышел из номера, а когда очутился на улице, то облегченно вздохнул.