-- Поминки и устроил? -- спросил довольно индифферентно Куроедов и, сложив в портсигар набитые папиросы, взялся за шляпу.
-- Вы уходите? -- тревожно спросил Николай Григорьевич.
-- Да, да... Извините уж, господа! Я дал слово к двенадцати быть... Я вернусь. Надеюсь застать вас здесь еще, -- сказал Куроедов, протянув Николаю Григорьевичу руку.
-- Надо бы всем нам переговорить по серьезному делу.
-- Я вернусь, сейчас вернусь! Дал слово, -- ответил Куроедов и вышел.
И опять Николай Григорьевич почувствовал себя так, словно его оскорбили, и ему не хотелось никому говорить о том, что его выгнали со службы.
Степанов начал ругать жизнь, товарищей, себя, потом сказал "споем" и запел: "Выпьем мы за того, кто "Что делать" писал".
-- И действительно, выпьем-ка! -- сказал он, оборвав пение, -- это все, что мы можем сделать... Что мы можем? Ничего, ровнешенько ничего. Суждены нам благие порывы, а свершить ничего не дано... А вот выпить можем...
И он, подхватив Николая Григорьевича за талью, потащил его к водке.
Николай Григорьевич думал теперь об одном: как бы уйти поскорее от Степанова. Но тот отнял у него шляпу и запер дверь, а ключ спрятал к себе в карман. Он заметно пьянел все больше, говорил, заикаясь, с икотой, что ему здесь скучно, что "все это" ему опостылело и омерзело, и что вот он купит себе микроскоп, докончит диссертацию и на всех наплюет.