-- Теперь все понятно... все объясняется... А мы с женой, признаться, перепугались...
Потом они оделись и полезли на гору. Мировой судья был тощий и жилистый, а секретарь -- сырой и малоподвижный, и когда они влезали по извилистой тропинке, то Лука Лукич двигался очень энергично, несмотря на свою седую бороду, а Иван Васильевич пыхтел, приостанавливался и говорил шёпотом:
-- Чёрт меня сунул спускаться...
-- Уф! Посидеть немножко, -- через силу сказал он, сделав последнее усилие, чтобы ступить на достигнутую, наконец, кручу, и, как куль с мякиной, опустился на травку.
-- Какой вид! Какие, сударь мой, горизонты! -- воскликнул Лука Лукич, озирая с высоты реку, зеленеющие за Волгой луга, синевший лес...
-- Да... очень... очень великолепно... едва переводя дух, тихо ответил Иван Васильевич, и на лице его было столько грусти и страдания, что Лука Лукич заметил:
-- Вас, сударь, словно только что высекли...
Когда они спускались с горы в лощину, где пестрел своими крышами маленький город с высившимися над ним куполами двух церквей и желтою пожарною каланчою со шпицем на вершине, то навстречу им быстро приближался будочник. Он шел размашистыми шагами, придерживая левою рукою болтавшуюся на боку шашку, и весь был полон тревоги и озабоченности. "Это -- за мной", подумал Иван Васильевич и тоже стал беспокоиться и прибавил шагу.
-- Что, Игнат? -- крикнул Иван Васильевич, когда будочник был еще шагов за десять.
-- За вашим благородием. Барыня послала...