Директор не окончил фразы, а только как-то хлопнул глазами и отбросил в сторону Добролюбова. Прощаясь, он сказал: "доброго здравия" и крякнул.
На другой день после описанного визита директор пригласил Николая Семеновича на чашку чая и убедил его оставить эту затею...
Николай Семенович окончательно присмирел, бросил даже свои занятия с братом. Потянулись скучные, однообразные дни и уроки, строго соответствовавшие всяким советам, циркулярам.
Прошло каких-нибудь три, четыре года, и молодой учитель вылился в шаблонную форму сухого педагога. Запас его энергии истощился, а вместе с тем иссяк и самый источник любви к своей деятельности. Николай Семенович стал чувствовать усталость, утомление. И вдруг ему сделалось скучно. Скучно объяснять, скучно задавать, спрашивать, оставлять без обеда и ставить пятерки и двойки.
Вскоре вышла еще новая история, после которой самочувствие Рузавина еще более ухудшилось.
Петра сильно недолюбливал преподаватель греческого языка, а с тех пор, как Николай Семенович из-за чего-то повздорил с ним на заседании педагогического совета, грек стал вымещать эту ссору на Петре Рузавине. Однажды в классе грек вызвал Петра и начал с помощью аориста вымещать на школьнике свою неприязнь к коллеге. Горячий юноша не мог сдержаться и наговорил учителю так называемых дерзостей:
-- Вы, Иннокентий Гаврилыч, просто сбиваете меня и придираетесь. Я совсем не виноват, что вы поссорились с моим братом, -- сказал Петр и сел, не желая отвечать.
Иннокентий Гаврилыч закричал: вон! сторожей!
-- Не кричите, я и сам уйду.
Рассвирепевший учитель бросил класс и побежал к директору жаловаться. Петр Рузавин сидел за дерзости в карцере, а Николай Семенович получил снова приглашение на чашку чая, после чего унтер опять вздыхал, провожая его из гимназии, и опять, подавая калоши, сказал: