-- Что-то новое слышу от тебя.
Николай Семенович вспыхнул и сердито ответил:
-- Да, новое! Для тебя впереди предстоит еще очень много нового, ты слишком еще молод.
-- Я сказал правду, а различать ее по категориям я еще не учился.
-- Очень жаль.
-- А я очень рад.
Между братьями возникла неискренность отношений и взаимное охлаждение, которое хотя с течением времени и сглаживалось, но лишь на поверхности, а в глубине, напротив, вырастало, и крепло. Прежние добрые братские отношения были осквернены взаимной подозрительностью, фальшью. Души их закрылись друг для друга. Там, в этих душах, пряталось что-то недосказанное, и это "что-то" сперва только чувствовалось, а затем и оформилось в сознании.
Петр не хотел знать никаких компромиссов; его логика по отношению к вопросам этики была прямолинейна и безапелляционна, она знала только один ответ: это добро, а это зло. Почему Николай вместо того, чтобы похвалить и ободрить, высказал неудовольствие? Чего он испугался? Зачем поступает иначе, чем говорит?
Николай Семенович сознавал свое "положение" и хотя оправдывал себя мысленно "независящими обстоятельствами", но совесть его все-таки не могла на этом успокоиться. Особенно обескураживало его отношение к брату. Объяснить ему "все это" как-то неловко, да и не поймет он пока всех этих сложных условностей, лавирований, не сумеет понять и простить, ибо не знает еще жизни с ее пошлостью и грязью...
Петр встал в глухую молчаливую оппозицию к брату и всегда был как-то настороже: всякие мелочи и пустяки, проходившие прежде без всякого с его стороны внимания, теперь бросались ему в глаза. Он стал замечать, например, что брат говорит с директором каким-то пониженным тоном, что он боится пропустить урок и опоздать в класс.