-- Ну, плюньте, мама, -- уговаривал Мишель.
-- Как? Ты, мой сын, позволяешь безнаказанно третировать твою мать? Нет, не позволю!.. Сейчас же поеду к директору. Это ему не пройдет даром...
К директору Анна Васильевна, впрочем, не поехала, -- пожалела негодяя, а то, конечно, его сейчас же выгнали бы из гимназии и никуда уже более не приняли...
Мать мечтала о том, как Мишель станет коллежским асессором, а будущий коллежский асессор относился к этим мечтам совершенно индифферентно. В детстве он зачитывался сперва сказками Андерсена, потом Майн Ридом и Вальтер Скоттом. В четвертом классе он упивался Тургеневым и Гоголем, а теперь заучивал на память поэмы и стихи Некрасова. Мишель жил в особом от матери мире радостей и интересов и, не встречая в Анне Васильевне друга, единомышленника, долго жил внутреннею, замкнутою жизнью. Он трудно сходился с товарищами и своей серьезностью, отсутствием игривости и общительности как-то обособлялся в классе. Учился Мишель недурно, но и не слишком хорошо. Единственно, в чем он выделялся, это -- в сочинениях по русскому языку. В этих сочинениях проглядывала всегда оригинальность мысли и оборотов речи, что давало повод учителю всегда подозревать несамостоятельность работы... "Написано недурно, но не самостоятельно" -- писал он в тетради и, рядом с маленькой пятеркой в скобках, ставил громадную несуразную тройку без скобок.
В седьмом классе Мишель сошелся с Петром Рузавиным. Связующим элементом явилась библиотека Николая Семеновича, которой они оба пользовались.
Теперь они были уже закадычными приятелями, мечтали о поступлении в один университет, о студенческой жизни и вообще о всем том, с чем связывается в головах отзывчивого юношества понятие об университете. То были весьма туманные, но сладостные мечты, полные веры в людей, в науку, в себя и свои силы, в торжество правды над кривдою. Мечты эти бежали вперед куда-то далеко-далеко, в заманчивую даль, и, превращаясь в легкие прозрачные грезы, исчезали в голубом тумане утра молодой жизни.
V.
Был март в начале; стоял довольно теплый вечер, темный, ветряный; в воздухе было сыро, пахло весенней оттепелью.
Петр Рузавин пробирался к своему Мишелю. Путь был дальний, надо было промерять по крайней мере около двух верст, поэтому он шагал не быстро, но основательно... Походка его была деловито-серьезная, он ступал, не разбирая грязи, вдоль улицы, что, впрочем, было и безопаснее, так как в этой части города уже начинались бесконечные заборы и деревянные тротуары с прогнившими досками, фонари мигали только по углам, а собаки сердито ворчали из каждой подворотни. Небо было темное-темное... Ветер рябил воду в лужах у фонарей; изредка извозчичьи клячи шлепали по рыхлому снегу с навозом, и ваньки предлагали " подвезти"... Но Рузавин шел молча, погруженный в какие-то размышления, и не обращал никакого внимания ни на собак, ни на ванек.
Впереди его ждало серьезное дело. Теперь уже скоро девять часов, а назначили в восемь... Вероятно, ругаются...