Потом он поднялся с места, раза два прошелся медленным шагом по комнате и подошел к окну...
-- Свиньи и мерзавцы, -- шептал он, барабаня пальцами по стеклу, -- что было золото, -- сотрется, свиная кожа остается... И толстая кожа: ничем не прошибешь... Кожа и щетина... Грязь и всякая пакость...
Николай Семенович несколько раз качнул головой, потом махнул рукой и, торопливо одевшись, ушел из дому и долго не возвращался...
Он пошел за город. Ему не хотелось встречаться с людьми, хотелось быть одному, совсем одному...
Вечерело... Солнце давно уже село, и весенний вечер повеял свежестью и сыростью... Сумерки сгущались... В темнеющих небесах, голубых, безоблачных, там и сям сверкнули дрожащими огоньками звезды...
А Николай Семенович все шел и шел...
Город остался далеко позади... Николай Семенович шел по обширной поляне... Впереди тянулась, убегая вперед, линия телеграфных столбов. В отдалении слышался шум и трескотня извозчичьих пролеток, обновлявших обмытую весенними водами мостовую...
Николай Семенович вышел на распутье... Перед ним серели в сумерках две дороги, лентами бежавшие в разные стороны и терявшиеся далеко-далеко...
Николай Семенович остановился, посмотрел сперва на одну, потом на другую дорогу и ухмыльнулся: он вспомнил своего Петруху и рассуждения с ним о путях добродетели. "Он пошел одной, я другой дорогой... Но как будто бы к одной цели? Полно!.."
-- Эх, отчего я не пошел по третьей -- в раздумье проговорил Николай Семенович -- она ближе, короче и, конечно, в целях не разойдется ни с одной из всевозможных дорог...