Возвратившись домой, Николай Семенович, крадучись, как вор, пробрался в свой кабинет и дрожащими руками зажег спичку. Отыскав свечу, он зажег ее и поставил на письменный стол.
Здесь стоял холодный ужин, приготовленный для Колюши заботливой и любящей матерью. Ужин Николай Семенович отодвинул в сторону и, облокотившись на руку, задумался...
-- Ну, что же теперь будешь делать, честный и полезный труженик общества? -- с горькой иронией прошептал он...
И вдруг отчаяние нахлынуло в его душу, отчаяние безграничное, безвыходное, с предчувствием какого-то страшного неизбежного конца, с муками больной совести и с напрасным сожалением о чем-то навсегда потерянном, недоступном...
Тихо поднялся Николай Семенович со стула и, как больной, поплелся к постели. Он лег на кровать, поджал ноги, спрятал голову в подушке и горько плакал, как маленький ребенок. Свои слезы он душил подушкой: ему не хотелось, чтобы бедная мать услышала и стала страдать за сына...
Долго и горько плакал Николай Семенович, лежа в постели, такой маленький, ничтожный и жалкий, с поджатыми ногами и с нервно вздрагивающими плечами...
Уже начиналось утро... Бледный свет его глянул несмело в окно. Где-то чирикнул воробушек... По мостовой с грохотом прокатилась пустая телега...
Николай Семенович приподнял голову и осмотрелся в каком-то недоумении... Взъерошенные волосы, красные воспаленные глаза и смертельная бледность лица придавали ему вид сумасшедшего человека.
-- Надо -- в отставку... Будет! Устал! Невозможно устал, -- произнес он, хватаясь обеими руками за голову:
-- Выйду... уйду в деревню... Буду жить один... да... Завтра же уеду...