Встала у березы, рукавом слезы отирает. Смотрю на Груню, и мне и радостно -- и смешно: такая сильная, здоровая девушка, пред которой я в борьбе с водяной стихией казался таким беспомощным, плачет, как обиженный подросток. В этих слезах было нечто от вечной женственности[5], и потому они трогали и умиляли мою мужскую душу. Пододвинулся, припал головой к плечу:
-- Не плачь!..
-- Уйди! Навязался какой... никуда от него не денешься...
-- Не сердись. Побей лучше!
Улыбнулась сквозь слезы и больно ударила по спине.
-- У-у! Так бы до полусмерти избила...
Посмотрела исподлобья.
-- Вот брошу тебя да уеду одна. Пропадай тут!
Сгущался розовый туман над водой. Густела небесная синева над головой -- сумерки ложились в лесных лабиринтах. Сильнее пахло березой, гниющей листвой и грибом. В надвигающейся тишине таинственнее звучал шепот вод. Кричали где-то печально журавли. Все чаще свистели крыльями пролетающие утки. С досады приложился и выстрелил в налетевших криковных: одна свалилась. Селезень! С золотисто-зеленым и голубым оперением. Поднял, подошел к Груне и погладил ее по щеке еще теплой и мягкой птицей.
-- Садись в ботник, домой поеду! А то оставайся тут...