Пошли взгорьем и скоро набрели на сухое и уютное местечко, словно самой природой приготовленное для логовища: на песчаном бугре стояло несколько старых взлохмаченных елей, одиноким семейством затерявшихся среди березняка. Тут, под елями, была глубокая ямина, дно и бока которой были устланы толстым слоем опадавшей годами хвои.
-- Ну, Груняха... Здесь, что ли?
Вздохнула, сбросила с плеча мешок и прошептала:
-- Что только про меня люди подумают...
-- Наплевать, Груня.
-- Вишь, ты какой... расплевался! Ты завтра ружье -- за спину, да и поминай тебя, как звали, а я останусь. Не дай Бог, если охотник какой, мужик нас тут накроет: на всю жисть осрамят...
Присела, переобулась в валенки, на голову красный кумачовый платочек надела, накинула на плечи тулуп. Сидит -- пригорюнилась. Точно Красная Шапочка! Все сказки вспомнились и еще Робинзон Крузо: я -- Робинзон, а Груня -- Пятница. Мой Пятница интереснее... Я рубил топориком огромную сухую смолистую ветку -- треск и звон несся по лесу, а я хохотал, поглядывая на моего Пятницу...
-- Что как леший хохочешь? Чему обрадовался?
Разожгли костер еловыми шишками, навалили сухого валежника. Взвилось, закрутилось вихрем пламя, смолистый дым пополз по лесу, заиграли красные отсветы по деревьям, по мхам, по красному платочку Груни, а вокруг со всех сторон черная ночь пододвинулась и с молчаливым удивлением посматривала на нас с Груней...
Нанесло ржаным печеным хлебом. Оглянулся: Груня отвернулась, ест что-то. Страшно вдруг есть захотелось. Давно хотелось, а только теперь вспомнил и почувствовал волчий аппетит. Запасливая девка! Подсел, руку -- на спину ей, по-дружески, перекинул: