-- Я ведь так... невенчанный... Венчали вокруг ели, а черти пели... Я -- вдовый, бобыль, без единой-разъединой родной душеньки на белом святу... До шестидесяти годов дожил, и вдруг это бес смутил...
-- Как смутил?
-- Известно, как... Бабой! Охота бабу свою иметь, и кончено! Сны нехорошие одолевать зачали, ни одной бабы пропустить не могу, чтобы спокойно... Вот ведь до чего дошел, что однова чуть до греха не дошел!..
И Ермила, которому за откровенность я поднес еще полстаканчика, рассказал, как он ловил под городом барышню-дачницу... Слушая этот рассказ дикаря и глядя на его свирепый облик, я пожимался от ужаса, переживая отчаяние неизвестной барышни, которую спасли колокольчики проезжей почтовой пары. Зверь! Горилла!..
-- Ну вижу, что дело мое плохо. А тут пришла из городу девка, а сродственники принять не пожелали. Она, Марья-то моя, в девках баловалась и ребеночка принесла. И все бы не беда, да от конфузу, видишь ли, придушила его, а оно и открылось. Посидела с тюрьме, вернулась в деревню-то, ан никто не принимает!.. По миру стала ходить. Поглядел я на нее -- с лица красивая, с тела еще лучше, вот я и говорю: чем тебе по миру шляться да с разными поганиться, давай жить со мной заместо жены!.. -- Старый, говорит... -- Хватил ее по харе: чувствуй, какая моя старость! С ног долой. Встала, плачет, утирается и говорит: "Ладно уж, коли так, согласна я!.. Пойдем!.." -- Конечно, она супротив меня молоденькая -- ей всего двадцать годов, -- да ведь чего ей, стерве, требовать?.. А я, брат, в полной силе... Я, брат, за троих молодых свою старость не отдам... Вот как!.. Налей уж еще маленечко!.. Бабенка, чего и говорить, задористая... Я, брат, много доволен ей... А только надо глядеть за ней. Ну да покуда убежать некуда: кругом вода, а ботник я всегда на запоре держу... на замке... Чинит мне сети, рачни поправляет, пищу сварит и рубаху починит, а ночь придет -- все не один валяешься, а живое чувствуешь.
-- Ну а как же потом, осенью, когда в лачуге холодно будет ночью?
-- Почитай до заморозков проживем, а там видно будет.
-- Что же, любит она тебя, Марья-то?
-- А кто ее знает! Да что мне в любви-то?.. Не все одно -- баба-то?..
Я слушал грубые признания этого животного, и снова в моей памяти вставало грустное, красивое, с затаенной в глазах лукавостью лицо женщины, и мне было жаль ее, и рождалось желание освободить жертву сидящего около меня гориллы... Не знаю, почему, но я был убежден, что она не любит этого Гаргантюа, который взял ее, подобно первобытному человеку, ударом по голове... В юности мы склонны спасать, особенно женщин от мужчин, и в таких случаях к нашим услугам вся необузданная фантазия мечтательности и сентиментальности, свойственная переходному возрасту, а может быть, и просто чистоте и поэзии всякой юности. Трудно в этом разобраться. Несомненно, что красота объекта спасания все-таки необходимое условие в таких случаях.